помедлил. — Товарищ Сталин, я скажу прямо, потому что иначе нет смысла. Одну мы сделаем. А дальше — стоп, пока не появится новый источник урана. Одна бомба — это не оружие. Одна бомба — это фокус, который показывают один раз. Чтобы это было оружием, нужен поток: уран на входе, плутоний на выходе, год за годом. А у нас на входе — склад, который кончится скорее, чем встанет второй реактор.

Волков подошёл к окну. За окном лежал распадок, рыжий и зелёный, и где-то под землёй, в бетонном подвале, стоял тёплый чёрный куб, который в мае дышал сам. Куб был доказательством принципа. А принцип, оказывается, упирался не в физику, не в Зельдовича с его формулами мельче типографского шрифта, не в кадмиевые стержни. Он упирался в то, что лежало на складе и кончалось.

Это было то, чего сержант из Ростова не знал из своего фильма. В фильме про Чикаго и про японский город не говорили, откуда американцы взяли уран. Говорили про физиков, про Оппенгеймера, про пустыню, где взорвали первую. Про склад не говорили. А склад был. У американцев был Конго — тот же бельгийский Конго, чью руду они скупили всю, до тонны, пока Москва вывозила то немногое, что успевала. У американцев был весь рудник, у Москвы — то, что успели вывезти до сорок первого. И этой разницы — между рудником и остатком на складе — в фильме не было, а в жизни она была всем.

— Табошар, — сказал Волков, не оборачиваясь.

Курчатов чуть удивился — не тому, что Волков знал слово, а тому, как оно прозвучало: не вопросом, а проверкой.

— Табошар работает, товарищ Сталин. Таджикистан, отроги Кураминского хребта. Месторождение разрабатываем с сорок второго. Но — медленно, и руда бедная. Конголезская — богатая: уран в ней считают на глаз, чуть не кусками. Табошарская — пустая порода, в которой уран приходится искать. Чтобы взять из Табошара столько же, сколько в Конго давала одна вагонетка, нужно перелопатить гору и извести на выщелачивание озеро кислоты. Сейчас Табошар даёт — он назвал цифру, тихую, почти стыдную, — крохи. Это не источник для промышленного реактора. Это аптека, которая отвешивает по граммам, когда нужен вагон.

— Значит, нужны другие рудники.

— Нужны, товарищ Сталин. И они, возможно, есть. — Курчатов вернулся к столу, перевернул лист в папке. — Геологи дают наводки: Средняя Азия, Фергана, есть признаки в Казахстане, есть предположения по Уралу и по Кривому Рогу — там, где немцы, до недавнего времени. Но наводка — это не рудник. От наводки до первой руды на складе — годы разведки, проходки, обогатительных фабрик. Те же годы, что нужны на бомбу. Только бомбу делаю я, а рудники — не я, и пока их нет, моя бомба упирается в пустой склад.

Волков отвернулся от окна. Посмотрел на физика — на сухое собранное лицо, на руки без дрожи, на папку, в которой лежала самая неприятная правда, какую ему доложили за месяц, и доложили честно, без смягчения, потому что Курчатов понял ещё в мае, что этому человеку смягчать нельзя.

— Игорь Васильевич. Скажите мне одну вещь. Немцы.

Курчатов помолчал.

— О немцах я знаю меньше, чем хотел бы, и меньше, чем должен бы знать тот, кто принимает решения. По физике они впереди были до войны — Ган, Штрассман, расщепление открыли они, в тридцать восьмом, в Берлине. Гейзенберг — лучший из живущих, я говорю это без зависти, это факт. Если кто и может сделать бомбу раньше нас, то они. Но.

— Но.

— Но бомба — это не физика. Бомбу мы оба только что обсудили: это уран, это реакторы, это заводы, это горы материала и тысячи людей, снятых с других дел. И вот чего я не знаю: платит ли за это Бек. У него война на два фронта, Кент, Кривой Рог, нехватка всего, — и ровно поэтому бомба может казаться ему не роскошью, а единственным выходом. Проигрывающий ищет то, что переломит сразу. Один удар, который стоит всех танков, которых у него не хватает. Я не знаю, лежит ли это у него на столе. Но я знаю, что человеку в его положении такое кладут на стол первым. И вот это, товарищ Сталин, — он посмотрел Волкову в глаза, — самое опасное в моём докладе. Не пустой склад. Склад я хотя бы вижу. А немецкий проект я не вижу совсем — и не увижу, пока он не вспыхнет над чьим-нибудь городом.

Волков кивнул. Это было то же, что он сам подумал над письмом Черчилля, в Кунцеве, глядя в седьмой абзац: «почти ничего» — самая опасная строка в сводке, потому что её нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Курчатов пришёл к тому же с другой стороны — со стороны физика, который знает, что может сделать враг, и не знает, делает ли.

Он подошёл к столу. Не сел. Положил ладонь на закрытую папку, как клал на кремовые листки Черчилля.

— Тогда слушайте, что мы сделаем. Второй реактор стройте. Площадку готовьте, зимой начинайте. Загрузку дам — соберём всё, что есть, до последнего килограмма, и Берия дочистит склады, если где-то лежит и не учтено. Это ваша часть, и за неё отвечаете вы.

— Понял.

— Уран — не ваша часть. Уран — моя. Рудники, разведка, Табошар, Фергана, всё, что геологи нащупают, — это пойдёт не через вас, а через отдельную линию, и эту линию я подниму до уровня, на котором она будет грызть землю так же, как фронт грызёт оборону. Вам будет уран, Игорь Васильевич. Не обещаю когда. Обещаю, что это станет не вашей заботой, а отдельной войной, которую будут вести специально обученные этой войне люди. Ваше дело — чтобы к тому дню, когда уран придёт, реактор стоял готовый его сжечь.

Курчатов слушал, и в лице у него было то же, что в мае, когда Волков сказал «полтора года»: понимание, что слова, которые сейчас звучат, через неделю станут постановлением, постановление — стройкой, стройка — судьбами тысяч людей, которые будут долбить кислотой бедную таджикскую породу, не зная, ради чего. Но было и другое, новое: облегчение. Человеку сняли с плеч ношу, которую он нёс не по чину, — ношу искать уран, не имея для этого ни геологов, ни рудников, ни власти. Ношу переложили на того, у кого власть была.

— Спасибо, товарищ Сталин, — сказал Курчатов, и это «спасибо» было настоящее, не уставное.

— Не благодарите. — Волков убрал руку с папки. — Я не подарок делаю. Я считаю.