Если у немцев это лежит на столе Бека, а у нас — на пустом складе, то мы проигрываем войну, которая ещё не началась и о которой никто, кроме нас с вами и десятка людей, даже не знает. Я не намерен её проиграть оттого, что вовремя не покопал землю. Это не благородство. Это арифметика.

Он сказал «арифметика» и поймал себя: то же слово, которым он считал раненых на Пироговке и убитых под Никополем. Та же арифметика, только эта вела не назад, к уже заплаченной цене, а вперёд, к цене, которую ещё предстояло заплатить, чтобы не заплатить большей. Сводка считает мёртвых. Урановый счёт считал нерождённых — города, которые сгорят или не сгорят в зависимости от того, успеет ли страна накопать руды раньше, чем чужой физик доложит чужому канцлеру, что готов.

Перед уходом он спустился-таки в подвал. Не для дела — дело было решено наверху, у кульманов. Для себя, как ездил на Пироговку для себя. Куб стоял за свинцовым стеклом, чёрный, матовый, со стержнями, погружёнными внутрь, и был мёртв, как и положено быть кубу с погружёнными стержнями. Но теперь Волкову было известно то, чего он не знал в мае: внутри этого мёртвого куба лежит почти весь уран страны, и куб этот не просто эксперимент, а ещё и склад — единственное место, где остаток конголезской руды хранится не на полке, а в деле. Если завтра понадобится материал на бомбу, его будут вынимать отсюда, из этой кладки, разбирая её блок за блоком. Доказательство принципа окажется ещё и неприкосновенным запасом. Куб дышал в мае. Теперь он лежал тёплый и молчал, и в молчании его было больше смысла, чем в дыхании.

В самолёте Волков откинул спинку и закрыл глаза. За переборкой молчал Власик. Под крылом гряда за грядой уходил на север Урал, и под каждой грядой могла лежать руда, а могла не лежать.

Наступление он выиграет. Конев почти готов, фронт сдвинется, сводка принесёт новые цифры, и он подчеркнёт их карандашом. Это была война, которую он умел вести.

А под крылом лежала другая — та, у которой ещё не было ни фронта, ни сводок, ни даже уверенности, что противник в ней воюет. Её нельзя было взять манёвром или внезапностью. Только копать раньше и дольше.

Глава 7

Совещание

Карту принёс Василевский — большую, юга, от Запорожья до Карпат, с двумя цветами стрел и третьим, которого на штабных картах не бывает.

Расстелили на длинном столе в кунцевском кабинете. Берия встал справа, Василевский остался у края, как стоят у доски. Поскрёбышев вышел и закрыл дверь.

— Кривой Рог, — сказал Василевский и положил ладонь на синий полукруг западнее города. — Тищенко вчера взял Зелёную Балку. Девятая танковая немцев сгорела наполовину, на отходе бросила технику без горючего. Перед нами открылась дорога. Вопрос — куда по ней идти.

Он провёл карандашом две линии. Одна шла на запад — Кривой Рог, Кировоград, Умань. Вторая загибалась к юго-западу, к Николаеву, к устью Буга.

— Гальдер отводит правильно. Рубеж за рубежом, не цепляясь. Он отдаст нам Кривой Рог, отдаст Кировоград, выиграет на каждом по месяцу и отойдёт за Буг к зиме. Если мы пойдём за ним лоб в лоб, мы будем брать пустые города и хоронить людей за каждый. Никополь нам это уже показал.

— А не лоб в лоб? — спросил Волков.

— Не лоб в лоб — здесь. — Карандаш лёг на юго-западную линию. — Удар не на Кировоград, а в стык, на Николаев. Отрезаем южную группу от Буга, прижимаем к лиману. Тогда Гальдеру нечего отводить — отводить будет некого.

— Дивизий хватит?

— Если отдать юг приоритет — хватит. Но приоритет один. Конев в октябре бьёт на западном. Если я отдаю Кирпоносу свежие дивизии и танковый резерв, Конев бьёт тем, что есть, и его удар выдыхается на втором рубеже. Два сильных наступления одновременно мы не потянем. Одно сильное, одно сковывающее — потянем. Выбор — какое сильное.

Это была честная вилка, выложенная без нажима: Василевский не продавал свой вариант, он показывал оба и ждал. Школа Шапошникова — карандаш в стакане ещё стоял на столе, отдельно от других.

— Лаврентий Павлович, — сказал Волков. — Вы зачем-то приехали.

Берия не сел сразу — положил на карту свой лист, маленький, четвертушку, исписанную с одной стороны, и придавил его пальцем, будто боялся, что сдует.

— Я приехал из-за этого. — Палец встал не на Николаев и не на Кировоград, а между ними, на пустое место, где на карте не было ни города, ни стрелы, ни значка. Желтоводский район, к северо-западу от Кривого Рога. — Здесь. Геологи знали про это место ещё до войны. Лежало в архиве, ждало своего часа. Час пришёл.

Василевский посмотрел на точку. Ничего там не было — степь, балки, несколько хуторов, рудничный посёлок без названия на этом масштабе.

— Что там?

— Там то, чего нет больше нигде в радиусе, до которого мы можем дотянуться в этом году. — Берия не сказал слова. Он посмотрел на Волкова, и Волков чуть качнул головой: не здесь, не вслух, не при карте, которую потом свернут и унесут в Генштаб. Берия понял. — Сырьё, товарищ Василевский. Для одного дела, которое я не могу назвать, и поверьте, что если бы мог не приезжать — не приехал бы.

Василевский был умный человек и не стал спрашивать. Он перевёл взгляд с карты на свои две стрелы и обратно, и Волков увидел, как он считает: его южный удар шёл на Николаев, мимо этого места, в стороне. Чтобы взять его, нужно было не отрезать южную группу, а идти ровно туда, куда уводил Гальдер, — на запад, через Кривой Рог на Кировоград, лоб в лоб, по пустым городам, через кладбище за каждый.

— Это меняет ось, — сказал Василевский медленно. — Если это место нужно, мой удар на Николаев теряет смысл. Придётся идти западным направлением — тем самым, на котором Гальдер нас ждёт и где он сильнее всего. Мы его возьмём. Но заплатим вдвое и не отрежем ничего. Гальдер отойдёт за Буг целым.

— Я знаю, чего это стоит, — сказал Берия.

— Не знаете. — Василевский сказал это без резкости, ровно. — Цена в людях у вас на бумаге не стоит. У меня стоит.

Тишина. Дворник Носов за окном сгребал листья, и сгребал ровно, не торопясь, и звук был единственный в комнате.

Волков стоял над картой и смотрел на пустое место между двумя стрелами. Василевский считал