взятое и давить север одновременно. Ему теперь не снимать с острова, ему туда добавлять надо. Он влез в Англию по локоть и руку обратно не вынет, пока остров не дожмёт, а дожимать он будет долго.

— Долго, — сказал Волков. — Год. Может, дольше. — Он провёл пальцем от Лондона на север, по острову, который на этой морской карте был обрезан сверху, и продолжил линию по памяти, по воздуху, туда, где висели бы Эдинбург и Глазго. — Большой остров. Сердитый север. Флот, который ушёл и будет щипать его коммуникации из Скапа-Флоу. И ни одного солдата, которого он мог бы сейчас снять и поставить против нас. Бек выиграл столицу и проиграл свободу рук. Он теперь прикован к Англии, как каторжник к тачке.

Он отошёл от английской карты и встал перед большой, фронтовой. Кривой Рог. Кировоград. Дальше — Буг, Днестр, и за ними уже другие имена.

— А американцы, — спросил он, не поворачиваясь. — Что американцы. Союзник пал, столица союзника под немцем, правительство бежало за океан и приплыло, считай, к ним под дверь. Что Рузвельт.

— Ничего, — сказал Молотов. — Соболезнования. Заявление о солидарности: свободный мир скорбит и оккупации не признаёт. И ни одного транспорта, ни одной дивизии. У них Япония, товарищ Сталин. У них весь флот и вся армия смотрят в Тихий океан, и в Европу им идти нечем и, главное, незачем.

— Незачем, — сказал Волков, и в этом слове было удовлетворение человека, чья догадка подтвердилась дважды за один вечер. — Вот это, Вячеслав Михайлович, запомните и положите в основу всего, что мы будем теперь делать. Незачем. Англия для американца — такой же конкурент за океан и за торговлю, как для нас за Европу. Пока Британия была сильна, она Америке мешала жить так же, как мешала нам. И вот её не стало — а руки чисты, мешать перестала сама. Думаете, Рузвельт это оплакивает? Он за закрытой дверью наливает себе и пьёт за здоровье Бека. Который убрал ему конкурента бесплатно, как Бек, сам того не зная, убрал конкурента и нам.

Он повернулся к Молотову.

— Вот вам и весь союзный лагерь в одной картинке. Не стало общего врага между нами и англичанами — кончились и союзники, я вам это говорил. А сегодня видно и второе: общий враг — это была единственная нитка, которой все трое были связаны. Перерезали нитку — и каждый рад беде другого. Англия пала — Москва считает выгоду, Вашингтон пьёт втихую, и никто, ни одна живая душа в мире не послала за неё умирать ни одного своего солдата. Вот цена слова «союзник». Хорошо, что мы её узнали сейчас, а не после войны, когда будем делить.

Молотов слушал, и в нём шла та работа, которую Волков знал и любил в нём: он не возражал и не поддакивал, он сверял. Сверил. Кивнул — коротко, как ставят галочку.

— Из этого следует, — сказал Молотов, складывая вслух, — что у нас есть время. Бек прикован к острову. Американец смотрит в Тихий. На юге у нас, по сути, развязаны руки на столько, на сколько Бек завязнет в Англии.

— Из этого следует ровно это, — сказал Волков. — Окно. И окно надо брать, пока оно открыто, потому что такого больше не будет: чтобы оба западных игрока разом были заняты и при этом друг другу не помогали. Кировоград берём в этом месяце. Не «к исходу дня», а как стои́т взять, чтобы держался. Буг — до распутицы. Василевскому передайте: расчёт, который он мне нёс под западное направление, пусть смотрит заново, смелее. Тот его расчёт был на случай, когда Бек мог снять с Англии дивизии. Бек их теперь не снимет. Значит, под нами на юге немца ровно столько, сколько есть сегодня, и завтра не прибавится. Пусть считает из этого. Это меняет сроки.

— Меняет в нашу сторону.

— Сильно в нашу сторону. — Волков сел обратно за стол, придвинул бумагу, взял карандаш. — Бек думал, что, взяв Лондон, он купит себе свободу для удара по нам. А купил гирю на ногу и год возни. Он умён, Вячеслав Михайлович, он умнее всех, с кем мне приходилось воевать. Но он впервые сделал то, чего прусский генерал делать не должен: позарился на большое и красивое — на столицу, на символ, на «Лондон взят» в утренней сводке, — вместо того чтобы посчитать, во что это станет послезавтра. Он выиграл заголовок и проиграл войну на полгода вперёд. Я бы на его месте Лондон не брал. Я бы держал остров за горло на юге и не лез внутрь, чтобы не увязнуть. Но он полез. И слава богу, что полез.

Он что-то написал на листке — Молотов со своего места не видел что. Цифру, короткую. Посмотрел на неё, подержал карандаш над бумагой, как держал бы его над картой, выбирая, куда поставить галочку.

— Лондон пал, — сказал Волков, не Молотову, а скорее себе, проверяя слово на вес. — Великая держава бросила столицу и уплыла в Канаду, а её народ радуется тишине. Туда ей и дорога. Одной короной в мире меньше, и сняли её не мы. — Он положил карандаш. — Запоминающийся будет день. В учебниках бы про него написали с большой буквы, если бы остался хоть один учебник, где про это написано. Но такого учебника нет. Этот день мы пишем сами, начисто, без черновика.

Молотов поднялся, надел пальто, взял со стола свою так и не открытую папку.

— Сводку оставить?

— Оставьте. Прочту ночью. Спать всё равно не буду.

Молотов кивнул и пошёл к двери. У порога остановился — не обернувшись, спросил то, что, видимо, вёз с собой всю дорогу и не знал, спрашивать ли:

— Товарищ Сталин. Вам не жаль их? Лондон всё-таки. Старый город.

Волков подумал. Не над ответом — ответ был готов, — а над тем, стоит ли говорить правду или хватит удобного.

— Жаль город, — сказал он наконец. — Камни жаль, мостовые, мосты. Город ни в чём не виноват, города никогда ни в чём не виноваты. А державу не жаль. Держава — это не камни, это воля. У них воля уплыла в Галифакс на крейсере. Жалеть тут больше нечего.

Молотов кивнул в последний раз и вышел.

Волков остался один. Подвинул сводку, но не открыл сразу — сидел, держал ладонь на тонкой папке, как держат на остывающем. За окном было черно и тихо, как всегда, и где-то там, за тысячами километров, за чёрной водой, в другом чёрном городе сейчас немецкий часовой стоял на чужой