— А вы её не бросайте, — сказал он. — Имплозию. Вы, я вижу, на пушку смотрите с уважением, а на сжатие — как на красивую, но сомнительную идею. Сделайте наоборот. Пушку держите про запас, как грубый, верный молоток. А силы кладите в сжатие. Мне отчего-то кажется, — он чуть выделил «кажется», ровно настолько, чтобы это осталось мнением, а не приказом из ниоткуда, — что будущее за тем, что экономит вещество. Вещество у нас будет всегда дорого. А ум — он дешевле вещества и быстрее растёт. Вкладывайтесь туда, где нужен ум, а не туда, где нужны пуды.

Зельдович посмотрел на него внимательно — тем взглядом, каким теоретик смотрит на неожиданно верную мысль, высказанную человеком не из его цеха. Он не знал, откуда это у Сталина, и Волков видел, что не знает, и видел, что Зельдович спишет это на ту самую сталинскую проницательность, в которую все верили и которой на самом деле не было. Было кое-что другое, чего объяснить было нельзя.

— Мы её не бросаем, — сказал Зельдович медленно. — Но если вы, товарищ Сталин, прямо говорите, что приоритет — сжатие… это меняет, на что я завтра посажу людей.

— Я не говорю «приоритет», — мягко сказал Волков. — Приоритет вам определять, вы физики, я нет. Я говорю — не бросайте. Считайте оба пути всерьёз, не как любимый и нелюбимый, а как два равных. И докладывайте мне по сжатию отдельно, лично, минуя все инстанции. Если упрётесь в эту вашу «одновременность» — приходите. Дам всё, что в стране есть, чтобы вы её одолели. Это я обещаю твёрдо.

Он встал, и они встали следом. Подошёл к доске, посмотрел на нарисованный мелом шар в кольце долек — на корявый, в три штриха, прообраз того, что он видел когда-то на зернистой кинохронике, снятой над пустыней при свете, который был ярче солнца.

— Сотрите, — сказал он. — Это не должно остаться на доске даже на минуту после вас. И вот ещё что, Юлий Борисович, Яков Борисович. — Он повернулся к ним, и голос стал другим, не лекторским и не приказным, а тем, каким говорят о деле, которое больше войны. — Вы сегодня показали мне не оружие. Вы показали мне конец одной эпохи и начало другой. Всё, что сейчас на картах, — дивизии, фронты, города, которые мы берём и теряем, — всё это вдруг станет неважным в тот день, когда одна такая штука уляжется в бомбовый отсек одного самолёта. Кто сделает её первым, тот будет диктовать, а не просить. Я хочу, чтобы первыми были мы. Не вторыми. Понимаете разницу между «первый» и «второй» в этом деле?

— Понимаем, — сказал Харитон тихо. — Второго может не быть вовсе.

— Второго может не быть вовсе, — повторил Волков. — Хорошо сказали. Идите работайте. И помните: что бы вам ни понадобилось — через мою голову никто вам не откажет. Через мою — попробуйте, посмотрим, кто кого.

Зельдович стёр доску начисто, провёл ладонью дважды, размазывая мел в серую пустоту. Они забрали папку, перевязали тесьму, ушли. В дверях Харитон чуть задержался, будто хотел что-то сказать, но не сказал — поклонился и вышел.

Волков остался у доски. На ней не было больше ничего — серый развод, и всё. Но он смотрел на этот развод так, словно рисунок ещё держался: шар, кольцо долек, ствол с двумя кусками. Он один в этой стране — да что в стране, один в этом времени — знал, что оба нарисованных сегодня чертежа сработают. Что и грубая пушка ударит, и хитрое сжатие ударит, и что названия двух далёких городов уже, в сущности, написаны, только чернила ещё не просохли в будущем, до которого отсюда — годы. Он знал ответ задачи, которую двое умнейших людей страны только начинали решать с первой строчки. И не мог им этот ответ отдать. Мог только подтолкнуть локтем под верную строку и сказать «вот тут, мне кажется, копайте» — и смотреть, как они идут к тому, что он уже видел, своими ногами, по своему сроку, теряя на это годы, которых у него, может быть, и не было.

Он подумал о Беке. Бек вчера взял Лондон и считает теперь версты до Эдинбурга и до Буга, как считает их хороший генерал, — и не знает, бедняга, что версты кончились. Что война, которую они с Беком ведут на картах мелком и карандашом, — последняя война, которую можно вести на картах. Следующую выиграет не тот, у кого больше дивизий, а тот, у кого первого на доске сотрут вот этот шар в кольце долек, потому что он перестанет быть рисунком и ляжет в металл.

Волков подошёл к столу, взял листок, написал одно слово — не «пушка» и не «сжатие», а другое, короткое, которое держал в себе семь лет и сегодня впервые позволил себе записать рукой. Посмотрел на него. Убрал в нижний ящик, под другие бумаги, поглубже.

Потом вызвал Поскрёбышева и сказал, чтобы Берию больше не присылал по этому делу. По этому делу пусть приходят те двое. Напрямую.

Глава 14

Линза

Они пришли на следующий день, и Волков понял по лицам, что пришли не с победой.

Он ждал их к вечеру — Поскрёбышев доложил с утра, что Зельдович просит четверть часа, «по вчерашнему». Четверть часа на другой день после большого разговора означала одно из двух: или у них что-то стронулось и они не могут удержать в себе, или они уткнулись носом в стену и не знают, как идти дальше. По тому, как они вошли — Зельдович впереди, быстрый, с тем нехорошим блеском в глазах, какой бывает у человека, не спавшего ночь над задачей, которая не далась, — Волков понял: стена.

— Садитесь. Доску не несли сегодня?

— С разрешения, я к ней потом, — сказал Зельдович. — Сначала скажу словами. Товарищ Сталин, мы всю ночь считали сжатие. То, что вы вчера велели не бросать. И я пришёл вам честно сказать: мы стоим. Не потому, что лень или мало людей. Потому, что упёрлись в то самое, о чём я вчера предупреждал, — в одновременность. И чем дольше мы в неё смотрим, тем она безнадёжнее.

— Объясните, в чём стена. Своими словами, не для академии.

Зельдович подался вперёд. Он был из тех, кому, чтобы думать, надо говорить и двигать руками, и сейчас руки у него пошли в ход.

— Вот шар вещества. Вокруг — взрывчатка, дольками. Я её поджигаю. От каждой точки