кожу дамы, готовить специально. И стоить такие духи будут весьма дорого. Но каждой женщине хочется пахнуть приятно, хоть ты мещанка, хоть поденщица. И стали благовония изготовлять на фабриках и по волостям развозить. Поветрие сие не обошло и Ухарск. К чести Любавы Котлубицкой, припомнил Звягинцев, за ней навязчивое облако не тянулось, хоть аромат там и душный был, но явно не из таких вот, фабричных. Тем и отличается дама сведущая от… Тут невольно подивился он, насколько духи стойки: окно каюты было открыто, и при хлопке двери запах должно было просто вытянуть наружу.

Пошарив на стене, Андрей щелкнул выключателем, и каюту залило электрическое сияние из верхнего плафона. Свет стал ярким, тени резкими, сыщику даже прищуриться пришлось, привыкая. Зато осмотр проводить одно удовольствие.

Первое впечатление подтвердилось: все в каюте было на местах, не считая легкого беспорядка, присущего женщинам, да и мужчинам, когда они куда-то слегка торопятся. Вот только бросался в глаза большой, почти кубической формы ларец, валявшийся на полу. Пустой. К ларцу Андрей наклонился, сфотографировал несколько раз, поднимать не стал: сперва отпечатки снимет, потом руками без перчаток хватать будет. Ну не озаботился Звягинцев перчатки на рейс взять, кто ж знал…

— Что в нем было, Клавдия Кондратьевна? — спросил он у матери пропавшей.

Тетка заглянула в бархатное нутро и сказала равнодушно:

— Да ничего особенного вообще не было. Побрякушки серебряные, дешевые совсем. Плохая примета на «Обручальник» золото брать, любовь не за золото быть должна. Чем меньше золота принесешь сюда, тем счастливее брак.

Андрей поморщился: снова суеверия.

— Я ей вот сама и запретила. Из дорогого было только то, что на ней — да не ценой, а памятью разве что, да и Глашеньке шло больно. Парюра бабкина: дымчатые топазы в серебре червленом. Серьги, ожерелье и браслет. А тут только серебряные мелочи, но на них разве дурак какой жадный позариться мог, или совсем нищий кто…

Сыщик принялся осматривать столик. Небрежно брошенный полураскрытый веер, пара носовых платков и вывернутый ридикюль. Ключа не было. А вот это уже было интересно. Андрей сфотографировал все со вспышкой два раза и глянул на не до конца раскрытое окно, почти над тем столиком и расположенное. То есть, иллюминатор по-корабельному. Прикинул, что через него свободно протиснется худенькая барышня, такая, как исчезнувшая невеста. Да и субтильный молодой человек навроде того прилизанного жениха-приказчика. Вот Тихон Котов уже вряд ли.

Звягинцев с лупой внимательно осмотрел распахнутую створку. Силой через нее точно никого не протаскивали: ни следа судорожно хватающихся пальцев, крови, царапин, щепок, обрывков и ниточек — как те, что он аккуратно снял с корабельного поручня и спрятал в мешочек для улик. Открыла барышня окошко из-за жары, выгребла из сумочки парфюм и мелочь и растворилась в тумане. Полная же ерунда!

Звягинцев даже специально вылез в иллюминатор и осмотрел палубу из аккуратно пригнанных досок. Ни вмятины, ни грязного следа. И палубный фонарь, и резкий электрический свет, льющийся из каюты, здраво показывали, что никакую барышню силком в окошко не тянули. Либо и эти следы кто-то тщательно замыл.

Андрей вздохнул, что не прихватил с собой ультрафиолетовую лампу, которая следы крови выявляла. Тут бы он знал уже точно. И по дотошности своей стал снимать отпечатки пальцев со всего, до чего смог дотянуться. Предстояло проверить всех и каждого, чтобы выяснить, кто в каюте успел побывать, не имея на это права. И даже если помощницу привлечь, времени уйдет как бы не день целый. Вот здесь жутко Звягинцеву не хватало полиции, где каждый не пытается одним афедроном сесть на двенадцать стульев и все обязанности более-менее распределены.

Заглянув за ширмы с цаплями, Андрей увидел чуть измятую постель: здесь, скорее, на краешек присели, чем лежали. Он сделал несколько снимков и заглянул в гардероб под кисею. Там в ряд были развешаны платья и стояли туфельки. В углу притулился большой, но изрядно смятый ковровый кофр, из которого, судя по всему, все эти тряпки и вытащили. Ни одного просвета между пышными юбками не было. Однако нужен был кто-то, кто бы знал одежду Глафиры «в лицо», и Андрей подозвал матушку пропавшей.

Едва взглянув на гардероб, она заявила, что все платья на месте. И туфли тоже. Исключая туалет, в котором Глаша была на обеде.

Андрей отчего-то думал, что сейчас дама обнимет одно из платьишек и станет судорожно рыдать или падать в обморок, но Клавдия Кондратьевна наклонилась ко дну шкафа и вынула оттуда что-то кружевное — Звягинцев, предмет сей опознав, предпочел тактично отвернуться. А Летягина гневно воззрилась на горничную.

— Я тебе что велела?

— Так барышня не в духе была, прогнала меня, — запричитала Яся. — Сказала, что сама все разберет или Лидяшу позовет помочь.

Звягинцев уж думал, Клавдия Кондратьевна в сердцах чем огреет девушку, но женщина внезапно успокоилась и повернулась к сыщику, дожидаясь дальнейших вопросов и комкая в пальцах дочкино неглиже.

Андрей подвел Летягину к зеркалу и попросил внимательно осмотреть все на небольшой полочке.

— Щетка Глашеньки для волос, перламутром инкрустированная, мы с отцом на именины подбирали, — схватилась за ручку той щетки мать, судорожно сглатывая.

— Клавдия Кондратьевна, — обратился Звягинцев к ней. — Постарайтесь припомнить, было ли тут еще что. Может, пропало что-то? Если уж даже дешевое, как вы говорите, серебро забрали.

Летягина покачала, было, головой, но вдруг бледнеть начала. Кинулась к шкафу, вытащила кофр, разгладила и дернула кожаный клапан сбоку. Клапан внезапно отошел, открыв довольно большой карман. Пустой.

Летягина кофр выронила и схватилась за щеки:

— Деньги! Ассигнации тут были! Трифон Лукич, как согласилась Глафира на брак, много дал, да все крупные, чтобы кружева с жемчугами она купила в Понизье, на платье свадебное. Там такие кружева с речным жемчугом — императрица обзавидуется, — она хлопнула себя по губам. — Ой, что я говорю, прощения просим, я не заради оскорбления…

— Сколько было? — не придал значения бабьему трепу Андрей.

— Да не меньше пятисот целковых! Точнее муж может сказать.

Немаленькая сумма, но вроде и не такая, чтобы убивать за нее. Тут Звягинцев отвесил себе мысленный подзатыльник. «Ты, в бытность свою искателем котиков и собачек порой и четверти от того в месяц не зарабатывал. А теперь с жиру бесишься. Кому всего лишь немаленькая, а кому и огромные деньжищи, — укорил он себя. — А с другой стороны, люди-то на „Обручальнике“ небедные собрались. Слуги разве что. Или