Ручкой я обвожу восьмёрку, уже выцарапанную на обложке тетради.

– Ты не задаёшься вопросом, – продолжает она, – потому что во что–то верить даёт тебе идентичность. Приятно стоять за что–то. Носить ярлык и говорить: «вот кто я», не осознавая, что ты лишь тот, кем тебя когда–либо учили быть.

Я закрашиваю восьмёрку, которую кто–то другой нарисовал, превращая синий в чёрный, врезаясь всё глубже в картонную обложку.

– Как легко им было сформировать тебя, чтобы ты водила то, что водит твой папочка, – говорит она мне, нажимая на больное, – и голосовала за политику твоего дяди, как только тебе исполнится восемнадцать.

– Разве не то же самое здесь? – спрашивает нас учитель. – Цвета, соперничество, розыгрыши?

– И что с того? – отвечает парень позади меня. – По крайней мере, мы это осознаём.

Я крепко сжимаю ручку.

– И это весело, – добавляет кто–то ещё. – Убивает время.

Уголок моего рта слегка приподнимается.

Мэйс смотрит на мистера Бастьена, вставляя:

– Моя бабушка была бы в ярости, если бы услышала, что вы называете религию пропагандой.

Она держит бутылку Hydro Flask и передаёт её девушке по другую сторону от себя. Интересно, учитель чувствует запах рома в ней? Я чувствую.

Мистер Бастьен встаёт и возвращается за свой стол.

– Твоя бабушка может обсудить это со мной за спагетти в эти выходные.

– Она снова тебя пригласила? – ноет Мэйс. – Нет…

Но мистер Бастьен переходит дальше.

– Итак, что вы думаете? – спрашивает он класс. – Обратитесь к примерам, которые мы обсуждали на прошлой неделе. Клепальщица Роузи, Дядя Сэм, «Триумф воли»… многое из чего было направлено на задачу воспитания молодёжи думать определённым образом. Работать на государство в том или ином качестве.

– Да, сто лет назад… – возражает парень.

– Тогда соцсети! – перебивает учитель.

– О, началось… – ворчит другой студент.

– Как радио, как телевидение… – перечисляет Бастьен, – …Интернет связывает мир, но делает это почти мгновенно, огромное количество влияния…

Они продолжают, но их слова и предположения продолжают крутиться у меня в голове.

…водить то, что водит твой папочка, и голосовать за политику твоего дяди…

Словно они лучше.

Почему люди так делают? Почему они думают, что только у них есть глубокие мысли или осознанность, словно остальные из нас не проснулись по–настоящему? Никто не является по–настоящему человеком, пока мы их не узнаем, да?

Я внезапно вставляю:

– На самом деле, нет.

Какой бы разговор ни продолжался, он мгновенно замирает, и я поднимаю глаза, встречаясь взглядом с учителем.

Он стоит за своим столом.

– Что «нет»? – озадаченно спрашивает он.

– Здесь не то же самое. – Я прочищаю горло, отвечая на его более ранний вопрос. – Здесь не то же самое, что в Фоллз. Вы на самом деле более преданы тому, чтобы быть Бунтарями, чем мы – тому, чтобы быть Пиратами.

– Абсолютно верно, – рычит позади меня парень низким голосом.

Я облизываю губы, не отрываясь от глаз учителя.

– Мне нравится быть Пиратом. Но когда я поступлю в колледж, мне там тоже четыре года будет нравиться быть Орлом или Спартанцем. А потом, может быть, я стану жителем Нью–Йорка, или фанатом Jeep, или болельщиком «Грин–Бэй Пэкерс». – Я не моргаю. – Вы же всегда будете Бунтарями, потому что у вас больше ничего нет.

Время, кажется, останавливается, никто не выдыхает и не произносит ни слова. Сердце бьётся чаще. Под кожей лопаются пузырьки, на шее выступает лёгкий пот, но я не беру свои слова назад.

Я прекрасно знаю, что сказала.

Я знала это, прежде чем сказать.

Есть что–то удовлетворяющее в… в том, чтобы быть тем, кто обрывает разговор.

Я наблюдаю, как взгляд мистера Бастьена заостряется до остроты ножа, не меняясь ни на йоту.

– Джаред Трент, – говорит он себе под нос, снова опуская глаза на бумагу. – Яблоко от яблони недалеко упало, да?

Я и не заметила, что улыбаюсь, но улыбка тут же исчезает.

– Достаньте свои экземпляры «Кокни Рэдс», – объявляет учитель и поворачивается к нам спиной, продолжая писать на доске.

Люди перешептываются, шуршат бумагами, и я не смотрю в глаза тем, кто сидит рядом, чувствуя на себе их взгляды.

Шёпот снова касается моего уха, и на этот раз я почти чувствую его губы.

– Мне нравится твоя куртка.

Глава 4. Хантер

Её рука двигалась под одеялом…

Я лежу на скамье для жима, высоко поднимая штангу.

А затем опускаю обратно.

Вверх.

И затем вниз.

Её рука…

Она трогала себя. Мне следовало подать голос. Прочистить горло или что–то вроде того. Когда зазвонил телефон и она остановилась, я одновременно испытал облегчение и раздражение.

Господи.

Фэрроу стоит надо мной, подстраховывая, пока я жму лёжа, но он смотрит на меня сверху вниз, и я не могу сейчас смотреть на его чёртово лицо. Я поднимаю вес, опускаю его на стойку и быстро сажусь, незаметно прижимая свой стояк.

Она всё ещё такая же проблемная. Я слышал это по телефону вчера вечером. Коварная, озорная, разрушительная – всё так же вызывающая привыкание.

Её тело в этих простынях. Под ними…

– Что ты делаешь? – спрашивает Фэрроу. – Ты сделал всего шесть повторов.

Я хватаю полотенце, встаю на ноги и направляюсь к турнику. Кэлвин работает на соседнем тренажёре, Лука, Андерс, ТиСи и Констин слоняются вокруг клетки.

– Мало поспал прошлой ночью? – дразнит он.

Я устанавливаю груз на сто сорок фунтов, сажусь и тянусь вверх, чтобы ухватиться за рукоять обеими руками.

– Если ты так беспокоишься о ней в том доме, – говорит он, облокачиваясь на тренажёр рядом со мной, – почему просто не сказал мне отвезти её домой, чтобы она переночевала у нас? Киаран потребовал бы этого, если бы знал, что она в Уэстоне.

Я тяну рукоять, сводя лопатки при каждом повторе.

– Я не беспокоюсь. – Я выдыхаю. – Просто пришлось дописать твой чёртов лабораторный отчёт. Засиделся допоздна.

Мой дед абсолютно точно потребовал бы, чтобы я привёл свою кузину в его дом по соседству. Он знает, насколько небезопасен Нок–Хилл, даже когда он в городе. А его сейчас нет. Он почти всё время живёт в своём доме под Чикаго.

Дом в Уэстоне – одно из многих укрытий, которые