с одного раза. Ремень не съезжал. Это было первое утро, когда я одевался не с задержкой. Тело привыкло к чужим движениям, и привыкло за неделю.

Беляев в землянке — короткий инструктаж:

— Звено четвёркой. Я ведущий, Шестаков ведомый. Павлюченко — Соколов. Колонна мотопехоты с танками, на запад от Орши. Подходим со стороны солнца, бьём с разворота. Эрэсы — по головным. Пушки и пулемёты — по технике. Кто не отстреляет — на втором заходе. Уход на бреющем, через лес. «Мессеры» возможны, в этом районе они работают группами. Запасной аэродром — Кричев. Вопросы? — Молчание. — Давай. Через двадцать минут на стоянке.

Филиппов сидел на нижней наре, уже одетый, с книгой в руке. Закрыл, не сразу. Перед уходом, когда я уже стоял в проёме, негромко сказал в сторону:

— Алексей Петрович, ШВАК на семёрке у вас левая в прошлый вылет работала вяло. Прокопенко её перебирал, но всё-таки. Не давайте длинных. Двух коротких — и подождите.

— Спасибо, Филипп Васильевич.

— Не за что. — Книгу открыл обратно, на той же странице.

На стоянке Прокопенко был у семёрки, как всегда. Помог с парашютом — правая моя уже работала вернее, он только проверил пальцем, не передавило ли. На прощание, у самой кабины:

— Помните, командир. Что Филиппов сказал — то правда. ШВАК левую я разобрал, почистил, ленту и подачу проверил, но в строй не на сто процентов. Жалейте её. — Жалею.

В кабине я прошёлся по приборам, как делал в прошлый раз — по часовой, начиная с сектора газа. Все ладони уже знали свои места, левая шла первой, правая снимала после, и в кабине стало одной минутой быстрее, чем пятого июля. Шлемофон, ларингофон, перчатки. Перчатку правую натянул через марлю, уже без замирания на десять секунд: знал, как лечь. Запуск. Винт хлопнул, мотор пошёл.

Взлетели парами. Беляев со Шестаковым, я со Степаном.

В воздухе семёрка пошла увереннее, чем в первый раз. Я уже её знал — чуть тяжеловата на крене, на ручку отвечает с задержкой в полсекунды, выходит из пикирования с просадкой метров сорок. Это было моё. Я больше не считал по приборам, я слушал машину телом.

Шли низко, на четырёх сотнях, на запад. Под крылом плыло то же, что и в прошлый раз, только теперь я смотрел на это уже не первым взглядом. Сожжённые сёла, телеги на дорогах, дымы по горизонту. Один раз внизу мелькнула железная дорога — рельсы блеснули, и вдоль рельсов тянулась воронкатая полоса, — то ли свежий налёт, то ли ещё с прошлой недели. К этому привыкаешь быстрее, чем хотелось бы. Левое ухо моё всё так же ловило с задержкой; правое ловило ровно. На приборной доске — то же, что вчера, и третьего дня, и пятого.

Колонну Степан заметил первым — махнул мне ладонью вправо, потом вниз. Я повернул голову. На просёлке, метрах в трёхстах ниже и впереди, тянулась серая нитка с маленькими прямоугольниками — грузовики, пара танков в голове, мотоциклы по бокам. Над колонной висела пыль, и пыль эта тянулась за ней, не успевая оседать. Километра три от головы до хвоста, на глаз. Хорошая цель, не успели разойтись по обочинам.

Беляев пошёл первым. С разворотом, со стороны солнца. Я увидел, как из-под его машины оторвались эрэсы, ушли вниз — и через секунду по голове колонны встал чёрный куст. Танк в голове встал, из-под него пошёл дым. Шестаков сразу за ним, левее, добавил по второму танку.

Степан заходил третьим, я четвёртым. Степан добавил эрэсами по середине колонны — две пары, по тягачам. Тягачи стали столбом. Я прижал газ, повёл нос вниз, поймал в прицел уцелевший грузовик, дал гашетку. Эрэсы у меня — две пары — пошли вниз и встали по обочине, не точно по машине, но рядом. Грузовик опрокинуло.

Я дал левую ШВАК — короткой, как Филиппов сказал. Пушка чавкнула один раз, проглотила свой выстрел и встала. Отдача неровная, потом тишина в той стороне. Заклинило. Прокопенко её перебирал, а она всё равно. Значит, не довели.

Я не разозлился — некогда. Дал правую ШВАК — пошла, ровно. Положил очередь по второму грузовику. Грузовик начал гореть, сначала огнём низким, потом столбом. Дал короткую пулемётом — по мотоциклистам у обочины. Не знаю, попал или нет, не до того было; цель уходила под крыло. Внизу, на обочине, мелькнули две фигурки в зелёном — то ли побежали, то ли упали, я не успел разглядеть.

Семёрка шла ровно, мотор тянул. На выходе из пикирования просадка была обычная, метров сорок, как и обещала. Я повёл нос вверх, потом — на запад, на солнце, чтобы скрыться в нём от взгляда снизу. Это была не моя выдумка, это сказал Беляев на инструктаже первого вылета: уходить на солнце, пока солнце есть.

На выходе с цели я их увидел.

Две точки сверху-слева, метрах в восьмистах. Два «Мессера», в строю, идут на нас. От них тянулась тонкая чёрная нитка дыма, почти прозрачная. Шли быстро.

Тело отдало раньше головы. Ручку от себя — резко, не церемонясь. Газ — вперёд до упора. Семёрка просела, нос пошёл вниз, скорость стала набирать. Я уходил к самой земле — не вверх, не в сторону, не маневром. Вниз, в самый низ, в пыль, в кусты, в реку, куда угодно, только бы под верхушки леса. Под бронекоробкой у меня было два сантиметра брони и крылья, развёрнутые в стороны как парус; сверху шла тонкая алюминиевая обшивка и фонарь, и стрелять по мне с верхней полусферы — это было то, что «Мессер» делает лучше всего.

Я прижался к земле так, что верхушки сосен пошли мимо моего фюзеляжа метрах в пятнадцати ниже. Скорость у меня была за четыреста, мотор гудел на всех оборотах. Я не маневрировал. Я просто шёл вниз и вперёд, как идёт камень, который бросили под уклон.

«Мессеры» прошли над моей головой, не довернули. Я успел разглядеть один за крыло — узкий длинный фюзеляж, чёрные кресты, скорость такая, что они меня уже за десять секунд обогнали бы, если бы спустились следом. Они не спустились. Не полезли в зону, где зенитки своих же могли по ним же дать, а Ил-2 у самой земли — мишень узкая, попасть надо уметь. И главное — я не маневрировал, не выдавал себя дугой, не геройствовал. Я просто свалился вниз. И они пошли искать кого-нибудь повыше.

Радио