В правой руке — три-четыре листа машинописной бумаги, сложенные не пополам, а втрое. Не папка, не блокнот, а именно листы — простой текст, отпечатанный на машинке. В левой — ничего.

Остановился перед нами, в полушаге от палатки. Опустил взгляд в землю под собой. Подождал, пока стихнет последний шорох. Сорока на сетке тоже замолчала, как будто и она ждала.

— Третьего числа, — сказал ровно, не повышая голоса, — товарищ Сталин обратился к народу. Кто слышал у репродуктора — слышал. Кто не слышал — слушайте сейчас. Я прочту.

Развернул листы. Подержал в руке секунду, выровнял большим пальцем, подыскал начало. И стал читать.

Голос у Бурцева был низкий, ровный, не громкий, но слышный во весь полукруг. Он читал не по-актёрски, а как читают в бухгалтерии годовой отчёт: без выделения, без интонационной ловкости, ровными короткими фразами, делая паузу там, где у автора стоит точка. Это было самое трудное чтение, какое я слышал. Потому что читалось как написано, а написано было — без хитростей.

«Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои…»

Я знал эти слова. Я их знал давно, со школы. Я слышал их раз пять или шесть в архивных записях, в фильмах, на каких-то юбилейных передачах. Они мне казались знакомыми, как песня, которую напевают в магазинах. Сейчас я их слышал впервые. В исполнении Бурцева. В тишине полка, в пыли просёлка, между двух берёз с провисшей маскировочной сеткой и с молчащей сорокой на ней.

Бурцев читал дальше — про вероломное нападение, про то, что враг продолжает лезть, про то, что часть советской территории уже захвачена и враг рвётся вглубь. Голос его не менялся. Он не повышал его на местах, где другой бы повысил. Он не делал многозначительных пауз. Он давал тексту самому стоять.

Я смотрел на полк. Никто не двигался. Бурцев стоял прямо, читал. Прокопенко снял пилотку с головы, держал у бедра, обнажённую седеющую макушку слегка опустил. Беляев стоял с краю, чуть впереди других лётчиков, смотрел не на Бурцева, а в землю — в одну точку перед своими сапогами. Степан стоял за ним, сложив руки на груди, не двигаясь. Жорка — без шутки, без губной гармошки, без этой своей лёгкой пружинистой походки; просто стоял и слушал. Котов опустил голову, перевязанная рука прижата к боку. Филиппов закрыл глаза.

В стороне от полка, у крайней землянки, отдельно стоял Кузьмин. Не подошёл. Стоял один, гимнастёрка застёгнута до горла, в пальцах папироса. Курил мелко, часто, аккуратно — как умеют курить только те, кто давно научился делать всё ровно. На полк смотрел, на Бурцева смотрел; на меня — ни разу. Я его засёк боковым зрением и больше не сводил глаз с Бурцева.

«Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель…»

Я слушал и думал не о словах. Слова я знал. Я думал о людях, стоящих рядом со мной. О том, что для каждого из них этот голос с листа в руках Бурцева был сейчас не голосом из учебника, а голосом, который сказал им: дело такое, какое есть, не лучше. И они принимали. Не радостно, не с энтузиазмом. Принимали.

«Дело идёт о жизни и смерти Советского государства…»

Я стоял в первом ряду, между Степаном и Жоркой. Правая кисть в кармане гимнастёрки, я её туда сунул, чтобы не видна была повязка; левая опущена. Левое ухо моё ловило слова Бурцева через тонкое жужжание звона, и в этом было какое-то странное созвучие — будто речь шла одновременно отчётливо и за стеклом. От ноющей правой шёл ровный ток, не мешал, был фоном. Я стоял и слушал, и в эти минуты я был не из этого времени, и одновременно я был тут, ровно тут, в полукруге у штабной палатки 147-го полка.

Бурцев читал ровно. До конца. Когда дочитал, не объявил «всё», а просто выровнял листы, сложил их втрое, как держал, и опустил руку. В строю стояла тишина. Я мысленно отсчитал — один, два, три, четыре, пять. Никто не двигался. Слышен был только ветер в верхушках сосен над штабом.

— Товарищи, — сказал Бурцев на шестой секунде. — Не строиться. Подойдите ближе.

Полк подтянулся. Не строевым порядком — просто сделали шаг или два вперёд, плотнее. Я тоже сделал шаг. Бурцев теперь стоял в центре круга, листы держал в опущенной руке.

— Что слышали — слышали, — сказал он. — Спорить тут нечего. Враг у Березины. Дальше — Днепр. Немец идёт быстро.

Сделал паузу. Не для эффекта — посмотрел в сторону, как будто что-то проверял в голове.

— Полк наш — двенадцать машин в строю на сегодня. Из них восемь после ремонта. Каждая машина — три-четыре пробоины каждый вылет. Лётчики устаём, я знаю. Технари устаём, я знаю. — Помолчал. — Другого полка здесь нет. Других людей нам не дадут. Значит, работать будем мы. Кто хочет сказать — говорите. Не хотите — не надо.

Никто не выступил. Степан провёл ладонью по лицу — медленно, сверху вниз, от лба к подбородку, как смывают усталость. Котов опустил взгляд ещё ниже. Беляев молчал, не пошевелился. Жорка стоял ровно, без шутки. Филиппов открыл глаза.

— Будем работать, товарищ батальонный комиссар, — сказал кто-то из задних рядов. Тихо, без поднятия голоса.

Я не разглядел кто. Пожилой голос, не лётный. Может, тот самый моторист с чёрными ладонями. Бурцев в его сторону кивнул один раз — медленно, не поспешно.

— Хорошо. Все по местам.

Полк начал расходиться. Без команды, без построения. Кто куда — кто к капонирам, кто в землянки, кто к штабу. Никто не оборачивался к Бурцеву, никто не благодарил. Это не было то событие, после которого благодарят; это было событие, после которого молча расходятся каждый на своё место и берутся за то, что было до. Я стоял ещё секунду. Бурцев убрал листы под мышку, повернулся к Трофимову, который вышел из палатки во время речи и стоял за ним всё это время неподвижно. Они о чём-то заговорили — тихо, между собой. Я не слышал.

Когда я повернулся уходить, краем глаза успел заметить Кузьмина — он по-прежнему стоял у крайней землянки, докуривал. На меня он не посмотрел и в этот раз. Папиросу растёр между пальцами, бросил под сапог, вдавил каблуком, ровно, до конца, будто гасил не папиросу, а что-то другое. Пошёл к штабу