шел в темноте, считая шаги, и думал о том, что сегодняшний день стоил десяти обычных.

Спальня встретила меня вполне привычно: духота, запах немытых тел, сопение и храп в несколько голосов. Я нашел свой тюфяк, сел и начал стягивать башмаки.

— Лис, — неожиданно раздался справа тихий хриплый голос.

Я не вздрогнул. Я давно перестал вздрагивать в темноте.

Кирпич. Он сидел на соседнем чужом тюфяке. При этом его законный хозяин, мелкий Сенька, был куда-то отослан одним лишь хмурым взглядом. Кирпич развалился, прислонившись к стене, и его глаза — тяжелые и темные — поблескивали в полумраке от слабого света, сочившегося через щели в ставнях.

Я нисколько не удивился его появлению. Если честно, я даже ждал его. Кирпич всегда узнавал все, что происходило в приюте, иногда даже раньше, чем Семен или настоятель. У Кирпича были здесь свои глаза и уши — в каждом углу, на каждом этаже. И он уже знал о карете, о графине, об Афанасии. Знал, вероятно, и о моем визите к настоятелю. Вопрос был только в том, что именно он знал и как это интерпретировал.

— Слышал, что ты графинину шавку откачал, — усмехнулся он.

— Не шавку, а кучера. Бывший денщик ее мужа.

— Один черт. — Он небрежно махнул рукой. — Так, значит, графиня? Настоящая, с гербом?

— С гербом, — подтвердил я.

Кирпич помолчал. Почесал подбородок — задумчиво, неторопливо.

— И она тебя заметила?

— Заметила.

— И настоятель теперь у тебя вот тут?

Он показал сжатый кулак. Я не стал ни подтверждать, ни отрицать. Кирпич качнул головой и снова усмехнулся.

— Ловко, Лис. Ловко ты это провернул.

— Я ничего не проворачивал. Человеку стало плохо. Я помог.

— Ага. И совершенно случайно — при графине. При той самой, которая кормит всю эту богадельню. Слишком много совпадений, тебе не кажется?

Я посмотрел на него. В темноте, без привычной настороженности, его лицо казалось старше. Сейчас ему можно было дать все двадцать. Жесткое, скуластое лицо человека, который давно перестал верить в случайности.

— Совпадение, — небрежно пожал я плечами. — Но раз уж это случилось — грех не воспользоваться.

Кирпич хмыкнул. Это «хм» означало одобрение — высшую форму похвалы в его скупом эмоциональном лексиконе.

— Ладно, — мгновенно став серьезным, продолжил он. — Что по делу?

Я чуть подвинулся к нему. В спальне храпели на все лады, кто-то бормотал во сне, и наш разговор тонул в этом привычном шуме, как камень в болоте. Но я все равно по привычке говорил тихо.

— По делу вот что. У нас теперь есть крыша. Настоящая. Не парусина на жердях — а крыша с именем и печатью. Настоятель меня прикрывает официально. А за настоятелем — графиня. А за графиней — Общество попечения, в котором жены министров и отставных генералов. Ты понимаешь, что это значит?

Кирпич молчал. Он понимал. Он вырос на портовых задворках, где каждый лоточник платил кому-то за право работать. Он знал цену крыши лучше, чем любой из моих подопечных.

— Значит, — медленно произнес, — что мыло и горошины — это уже не левый товар из-под полы.

Я кивнул, а потом придвинулся еще ближе и, сверкнув глазами, прошептал:

— Именно. А теперь слушай меня внимательно, Кирпич.

Глава 10

Я достал из-за пазухи темный сверток. Развязал и высыпал содержимое в руку, а потом показал Кирпичу. На ладони лежали взрослые пилюли. Семь штук. Темные, с угольными крапинами и резким аптечным запахом.

— Это Крепкий сон. Для взрослых. Одна горошина — успокоение, две — глубокий сон на целую ночь. Работает. Я на себе проверил. Без дури, без отравы, только обычные травы. Просто собранные и приготовленные правильно.

Кирпич взял одну горошину, покрутил в пальцах, понюхал и сморщился.

— Воняет, как в аптеке.

— Так и нужно. Аптечный запах — это не недостаток. Это товарный знак. Люди привыкли, что лекарство пахнет аптекой. Если оно будет пахнуть конфетой, то никто не поверит, что оно подействует. А если пахнет, как у Циммермана на Литейном, тогда другое дело.

Кирпич усмехнулся. Положил горошину обратно мне на ладонь.

— И почем?

— Для начала — полкопейки штука.

Я помолчал, давая ему время обмозговать цену. Кирпич не любил, когда его торопили. Зато уважал, когда объясняли — коротко, по делу и без лишних слов.

— Пилюли мы продаем не как контрабанду. Не как подпольную дрянь из подвала. Мы продаем их как монастырское снадобье. Крепкий сон — средство, изготовленное при Никодимовском приюте, по старинному рецепту, с благословения настоятеля. Понимаешь разницу?

Кирпич наклонил голову. Подумал. Потом медленно и чинно кивнул.

— Монастырское, — повторил он. — Это другой разговор. Монастырскому верят.

— Верят. И платят больше. Ни полкопейки, а копейку. А то и полторы. Потому что монастырское — значит чистое, настоящее, с молитвой. Не какой-то там бродяга на рынке намешал, а при храме, при приюте, при деле. Это уже не просто товар. Это имя.

— Бренд, — блеснул новым словечком Кирпич.

Я посмотрел на него с интересом. Слово было явно не из его обычного лексикона. Он перехватил мой взгляд и пожал здоровым плечом.

— Так Книжник говорил. Что у англичан так заведено: если вещь имеет имя — она стоит дороже, чем вещь без имени. Даже если суть одна и та же.

Васька-Книжник. Похоже, умный был парень. Даже из могилы он умудрялся быть полезным.

— Книжник был прав, — кивнул я. — Но есть одно правило. Железное. Послушай и запомни.

Я подался к нему ближе. Почти вплотную. Так, чтобы он видел мои глаза даже в полумраке. И прошипел:

— Имя графини произносить нельзя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Не ссылаться, не упоминать, не намекать. Ни клиентам, ни своим людям, ни в разговоре, ни спьяну, ни под ножом. Она — наша крыша, хоть об этом и не знает. Да и не должна знать. Если хоть один человек в порту скажет: «А горошины-то от графини Орловой», — нам конец. Не потому, что она разгневается. А потому, что настоятель испугается. А испуганный настоятель — это настоятель, который сожжет все и закопает пепел, лишь бы его не связали с подпольной торговлей под прикрытием имени благотворительницы.

Кирпич смотрел не мигая. Он понял. Кирпич всегда понимал такие вещи с первого раза.

— Монастырское снадобье, — повторил