темно и пахло сыростью. Из спальни доносился привычный фон — приглушенные разговоры, бормотание, чей-то тихий плач. Обычная вечерняя музыка Никодимовской ямы.

Я прислонился спиной к стене и закрыл глаза. На три секунды. Ровно на три.

Настоятель только что отдал мне половину рабочего дня, свободу передвижения, доступ к кухне и официальный статус. Взамен он получил контроль над нарративом. Все мои успехи будут его успехами. Все мои средства — его мудрыми начинаниями. Он будет расти в глазах Анны Дмитриевны и Общества попечения о сирых и убогих, а я — оставаться тенью за его спиной.

Он думает, что использует меня.

Пусть думает. Пока мне это только на руку.

* * *

В Сердце горела лучина.

Костыль приладил ее к стене — воткнул в щель между досками и подставил снизу глиняную плошку с водой для отлетающих угольков. Тусклый, рыжий огонек весело светился в вечернем полумраке. И его вполне хватило бы для освещения нашей лабораторной лачуги даже ночью.

Тим сидел на ведре, обхватив колени руками. Мышь — на своем ящике, поджав под себя ноги и закутавшись в какую-то тряпку. Костыль стоял у входа, как всегда, привалившись к стойке. Бесед они не вели. Просто ждали.

Я нырнул под навес, прошел мимо Костыля — он чуть посторонился, пропуская — и сел на верстак.

— Ну? — не выдержал Тим. — Чего он хотел? Сечь будет?

— Нет.

— А чего тогда?

— Дело будет.

Я окинул их внимательным взглядом. Три лица — настороженные, ожидающие. Тим — открытый, нетерпеливый, с вечно разинутым ртом. Мышь — замкнутая, как книга в переплете, но глаза живые, цепкие. Костыль — каменный, непроницаемый, только пальцы на палке едва заметно подрагивают от тщательно скрываемого нетерпения.

— Короче говоря, — продолжил я. — Барыня, которая приезжала, — графиня. Орлова-Чесменская. Она дает приюту деньги. Много денег. Без нее тут половина детей сдохнет к зиме.

Тим присвистнул. Мышь с Костылем не шевельнулись.

— У ее кучера прихватило почку. Я помог. Она видела. Настоятель видел. Ей понравилось, что в приюте есть мальчик, который разбирается в травах. Настоятелю понравилось, что она видит в этом его заслугу.

— Ты ему подыграл, — усмехнулась Мышь.

— Подыграл. И он это оценил. С завтрашнего дня я — «помощник настоятеля по медицинской части и заготовке трав».

Тишина. Тим озадаченно моргнул.

— Это чего значит?

— А вот чего. Канцелярия теперь только до обеда. После обеда — дело. Травы, отвары, мыло, пилюли — все это теперь не подпольная возня, а официальное занятие. С благословения. А еще есть доступ на кухню. Фрося предупреждена. И выход за ограду. До двух часов. На сбор трав.

— За ограду⁈ — Тим подскочил на ведре. — Это ж мы теперь…

— Не мы, а я, — осадил я Тима. — Разрешение выдано только на мое имя. Вас это пока не касается. Вы как были невидимками, так и остаетесь. На этом этапе только так. Понятно?

Тим сник. Но не обиделся — он вообще редко обижался.

— Понятно, — невесело буркнул он.

— Теперь главное. — Я понизил голос. Не потому, что нас кто-то мог услышать. Тихий Колокол исправно нес свою вахту. Но потому, что некоторые вещи нужно говорить вполголоса, чтобы они звучали весомо. — То, что случилось сегодня, — это удача. Большая удача. Но удача — штука изменчивая. Одно лишнее слово, и все посыплется.

Я посмотрел каждому в глаза. По очереди. Тиму. Мыши. Костылю.

— Настоятель дал мне эти привилегии не потому, что полюбил меня, как родного. А потому, что я ему полезен. И пока я полезен, он будет нас прикрывать. Но если мы дадим ему повод пожалеть о своем решении, он прихлопнет нас, и глазом не моргнув. Не от злости. И не от страха. А чтобы самому не погореть. Понимаете теперь?

— Понимаем, — тихо отозвалась Мышь.

— Значит, так. Никому ни слова. Ни о случае с кучером, ни о том, что я теперь помощник. Все, кто спрашивают, получают один ответ: «Лис помогает батюшке с травами, батюшка благословил». Точка. Без подробностей, без хвастовства, без лишней болтовни.

— А если Семен полезет? — спросил Тим. — Он ж…

— Семен не полезет. После сегодняшнего дня настоятелю невыгодно, чтобы меня трогали. Я — его витрина. Но если Семен все-таки полезет — молчите. Ничего не делайте. Приходите ко мне. Я разберусь.

Тим кивнул. На этот раз серьезно, без своей обычной дурашливости. Костыль тоже. Коротким, резким кивком.

Мышь помолчала. А потом задумчиво спросила:

— Так значит, испытательный срок — неделя?

— Все верно. Неделя. Если за это время не будет нареканий, то мое, а вместе с ним и ваше положение в приюте станет немного более прочным. А значит, эта неделя должна быть безупречной. Работаем точнее, чище, аккуратнее. Никаких ошибок. Никакого лишнего шума. Мы невидимки. Помните об этом!

— Невидимки, которые делают то, что можно увидеть, — добавила Мышь.

Я посмотрел на нее. Она сказала это просто, без нажима, но в ее словах была та точность формулировки, которую не ожидаешь от молодой приютской девочки. Невидимки, которые делают то, что можно увидеть. Лучше и не скажешь.

— Именно, — подтвердил я. — А теперь все. Расходимся. Завтра после обеда — первый официальный рабочий день. У меня будет много дел. А потом и у вас.

Тим встал, потянулся и вдруг, ни с того ни с сего, протянул мне руку. Но не для рукопожатия, а ладонью вверх, растопырив пальцы, как делают портовые мальчишки, заключая уговор.

— Держимся, — сказал он.

Я положил свою ладонь на его. Мышь — молча, без колебаний — добавила свою. Маленькая, тонкая, с цепкими пальцами. Костыль помедлил секунду — потом отлепился от стойки, шагнул вперед и накрыл все три руки своей.

Четыре ладони. Одна крупная и мозолистая. Другая худая и горячая. Следующая тонкая и холодная. И моя. Ладонь четырнадцатилетнего мальчишки, в котором жил пятидесятипятилетний гений, потерявший империю, и строивший теперь новую — из грязи, трав и упрямства.

— Держимся, — подхватил я.

— Держимся, — кивнула Мышь.

Костыль же ничего не сказал. Просто крепко сжал ладонь.

Они ушли. Я погасил лучину, проверил Сердце — привычный вечерний обход: печка, самовар, припасы, тайник — и двинулся к спальне.

В коридоре было темно. Где-то за стеной трещал сверчок — монотонно, настойчиво, как испорченный метроном. Я медленно