Я замолчал. Опустил глаза. Тишина заполнила кабинет — густая, вечерняя, пахнущая воском и остывающим чаем.

Настоятель долго молчал. Я слышал, как он вертит блюдце на подоконнике — по чуть-чуть, рефлекторно, кончиками пальцев. Этот непроизвольный жест ясно говорил, что настоятель погрузился в раздумья.

Я знал, о чем он думает. Он прикидывал. Взвешивал. Считал. Вся история с Михеем была достаточно правдоподобной, чтобы ее принять, и достаточно проверяемой, чтобы при желании опровергнуть. Но проверять он не будет — потому что это не в его интересах. Если выяснится, что история ложь, рухнет весь нарратив, который он только что с таким блеском подал Анне Дмитриевне. А этот нарратив — «мудрый настоятель, взрастивший талантливого мальчика-лекаря» — стоил для него дороже любой правды.

— Михей, — повторил настоятель задумчиво. — Михей Кузьмич. Что ж… Бывают такие люди. Промысел Божий ведет их неисповедимыми путями.

— Истинно так, батюшка, — сказал я.

Он кивнул. Вопрос о происхождении моих знаний был закрыт. Не потому, что он поверил — а потому что решил поверить. Разница тут была принципиальная.

Теперь начиналось самое главное.

Настоятель встал, прошелся по кабинету, остановился у шкафа с книгами. Рассеянно, не глядя провел пальцем по корешкам.

— Записка, — сказал он. — Для Общества Анны Дмитриевны. О санитарных методах. Ты понимаешь, Лис, что эту записку я должен написать сам? От своего имени?

— Разумеется, батюшка.

— И что все в ней должно быть описано… убедительно?

— Так точно, батюшка. Убедительно и обстоятельно. Чтобы у Общества не возникло сомнений в том, что Никодимовский приют — образцовое заведение, управляемое просвещенной и заботливой рукой.

Он обернулся. Посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Я видел, как в его голове проворачивается тот самый механизм — медленный, осторожный, но неумолимый, — который превращает священников в чиновников, а чиновников в политиков.

— Ты напишешь черновик, — сухо произнес он. Не спросил, а констатировал.

— Если батюшка благословит.

— Благословлю. Но — от моего имени. Ты изложишь суть, а я… придам форму.

Другими словами: я напишу, он подпишет. Меня это полностью устраивало… если, конечно, взамен я получу то, что хочу получить. Но пока еще не время. Пусть выговорится. Пусть насладится триумфом. И закроет все собственные вопросы. И вот тогда, когда он дойдет до кондиции… Я внутренне усмехнулся. Вслух же покорно промолвил:

— Слушаюсь, батюшка.

Настоятель вернулся в кресло. Тяжело сел и потер переносицу. Свеча на столе затрепетала от его движения, и тени на стене качнулись, словно кабинет вздохнул.

— Но записка — это одно, — продолжил он. — А дело — другое. Анна Дмитриевна… она не из тех, кого можно кормить бумагой. Она приедет снова. Через месяц, через два, но приедет. И захочет увидеть результат. Не слова, а результат. Здоровых детей. Чистоту. Порядок.

Он замолчал, и в этом молчании я услышал немой вопрос, который он не мог задать прямо. Не мог — потому что прямой вопрос означал бы признание собственной некомпетентности. А настоятель, при всех своих недостатках, был человеком гордым. Он обладал той особенной, церковной гордостью, которая рядится в смирение и оттого делается еще несгибаемее.

Он не мог спросить: «Что мне делать?»

Он мог лишь подвести к тому, чтобы я сам предложил помощь.

Что ж. Я научился играть в эту игру задолго до того, как очутился в этом теле. Клиент успешно дошел до кондиции. Пора ненавязчиво намекнуть на то, что я хочу.

— Батюшка, — сказал я, чуть подавшись вперед на табурете. — Дозвольте сказать?

Он кивнул — легким движением подбородка.

— Старик Михей говорил: болезнь проще не пустить, чем выгнать. Если детей лечить, только когда они уже лежат в жару, толку мало, потому что лежачих не поднять без хорошего лекаря. А хороший лекарь стоит денег. А вот если каждый день следить за чистотой, за едой, за тем, чтобы кашель не переходил в горячку, — половина болезней просто не случится. И тогда — не нужны ни лекари, ни деньги. Нужен один человек, который знает травы и имеет время ими заниматься.

Настоятель молчал. Слушал. Его пальцы замерли на краешке блюдца.

— Сейчас, — продолжил я, — я работаю в канцелярии до вечера. Травами занимаюсь урывками, когда получится. Времени на все не хватает. Если бы у меня была хотя бы половина дня…

Я не закончил. Да и не нужно было. Настоятель уже думал — я видел это по его глазам, по тому, как он чуть прищурился, мысленно составляя расклад.

— Половина дня, — задумчиво повторил он.

— До обеда — в канцелярии, как обычно, — подхватил я. — Иван Кузьмич ко мне привык, переписку я справляю исправно. После обеда — на травы. Осмотр детей, приготовление отваров, заготовка припасов. И еще, батюшка…

Я сделал паузу — короткую, выверенную. Следующая просьба была самой рискованной.

— Мне нужно выходить за ограду. Не далеко и ненадолго. Лучшие травы растут не во дворе, а на пустыре за Обводным, на берегу канавы, у рощи. Михей водил меня туда. Я знаю места. Час-полтора, не больше, — и я вернусь с тем, что не купишь ни за какие деньги: свежий тысячелистник, зверобой, корень алтея, подорожник. То, из чего делаются работающие целебные снадобья.

Настоятель нахмурился.

— За ограду, — сказал он с сомнением. — Воспитанникам запрещено покидать территорию без сопровождения. Если кто-то узнает…

Я понимал, что этот пройдоха сейчас лукавит, пытаясь соблюсти формальность. Кирпич с Костылем уже давно ходили без всякого сопровождения. Причем, с негласного ведома настоятеля. Но давить на эту мозоль не стоит. Надо действовать умнее.

— Никто не узнает, батюшка, — мягко возразил я. — Я выхожу и возвращаюсь. Два часа — не больше. Если понадобится — могу вести записи: когда ушел, когда вернулся, что принес. Для порядка. Для отчетности.

Слово «отчетность» подействовало. Я видел, как что-то щелкнуло в его голове — привычка чиновника, для которого бумага важнее факта.

— Записи, — повторил он, взвешивая.

В его голосе уже не было того сомнения, которое я уловил в прошлом ответе. А раз так, надо додавить и выложить последнее требование.

— И еще. Мне нужен доступ к кухне. Не для еды, — я поспешил уточнить, заметив, как дернулась его бровь. — Для работы. Кипяток, посуда, печь. Мне нужно где-то готовить отвары. Фрося не возражает, я с ней уже говорил. Она сама просила