помочь ей со спиной — я делаю ей мазь раз в три дня. Мы не мешаем друг другу.

Настоятель откинулся в кресле. Сложил руки на животе — жест, который я уже выучил: так он сидел, когда принимал решения. Не торопясь. Перебирая последствия. Если согласится — чем рискует? Мальчишка сбежит? Маловероятно: куда ему бежать? Попадется кому-то на глаза за оградой? Возможно, но объяснимо: послан настоятелем за лекарственными травами. Мальчишка наделает глупостей? Тоже возможно — но после сегодняшнего происшествия вероятность этого казалась ничтожной.

А если не согласится — чем рискует? Тем, что через месяц Анна Дмитриевна приедет и не увидит ничего, кроме тех же вшивых, кашляющих детей. И вся записка, весь красивый нарратив о «просвещенном попечении» рассыплется в пыль.

— Неделя, — произнес он наконец.

Я поднял глаза.

— Испытательный срок — неделя. Ты будешь работать в канцелярии до обеда, после — заниматься… лечебным делом. Выход за ограду — не более двух часов, с ведома дежурного послушника. Доступ к кухне — по согласованию с Ефросиньей. Каждый вечер — краткий отчет мне лично: что сделано, кого лечил, что заготовил.

Он выпрямился в кресле и посмотрел на меня с той строгостью, которую годами нарабатывают на церковной кафедре.

— Если за эту неделю ты дашь мне повод усомниться — в трудолюбии, в послушании, в чем угодно, — если хоть один послушник придет с жалобой, хоть один воспитанник скажет, что ты бездельничаешь, — все закончится. Вернешься в канцелярию на полный день, и никаких трав. Ясно?

— Яснее ясного, батюшка.

— И еще, — он поднял палец. — Все, что ты делаешь, — делаешь от моего имени. С моего благословения. По моему распоряжению. Ты не лекарь. Ты мой помощник. Помощник по медицинской части и заготовке трав. Так и будешь именоваться, если кто спросит. Понял?

— Понял, батюшка. Помощник настоятеля. Ваше распоряжение. Ваше благословение.

Он удовлетворенно кивнул. Нарратив был выстроен. Все успехи — его. Все результаты — через его мудрое руководство. Мальчик — инструмент, не более. Умный, полезный, но — инструмент.

Меня это устраивало. Во всяком случае, пока. Инструмент, которым активно пользуются, — это инструмент, который не выбрасывают.

И это инструмент, который со временем может заменить мастера.

Глава 9

Настоятель потянулся к чашке, допил остывший чай и аккуратно, без стука вернул ее на блюдце. Кабинет наполнился вязкой тишиной. Только изредка потрескивала свеча. Наступающие за окном сумерки постепенно размывали очертания приютского двора.

Я ждал. Я чувствовал, что разговор не окончен. Было еще что-то. Что-то, к чему настоятель подбирался с самого начала, ходя кругами, как кот вокруг миски с горячим молоком.

Наконец, настоятель нервно кашлянул, нарушая затянувшееся молчание. Потом покрутил пуговицу на подряснике.

— Скажи, Лис, — начал он, и голос его стал на полтона ниже и мягче, как бывает, когда человек переходит от официального к личному. — Твой… Михей. Он ведь не только от ран и кашля лечил?

— Нет, батюшка. От многого.

— А от… — он запнулся. Пальцы сжали пуговицу крепче. — Вот, скажем, человек. Не я, конечно, — он поспешно поднял руку, — а, допустим, мой помощник. Отец Серафим. Хороший человек, усердный, но… Должность, знаешь ли, нелегкая. Хлопоты, заботы. Дети болеют, начальство требует, средств не хватает. И от всех этих… треволнений… сон портится. Лежит ночами, думает, ворочается. К утру — голова как чугунная. И нрав, прости Господи, делается… неровный.

Он замолчал. Посмотрел в окно, избегая моего взгляда. На его скулах проступил легкий румянец — едва заметный в свете свечи, но от меня не укрывшийся.

Отец Серафим. Помощник. Разумеется.

Константин Радомирский однажды наблюдал, как генерал-аншеф Голицын, командующий артиллерийским корпусом, ровно таким же тоном расспрашивал полкового лекаря о средствах от «нервической слабости» — разумеется, не для себя, а для «одного знакомого офицера». Лекарь кивал с каменным лицом. Я собирался делать то же самое.

— Бессонница — дело тяжелое, — сказал я серьезно, без тени усмешки. — Михей говорил: тело без сна — это, как лампада без масла. Вроде бы еще горит, но уже с копотью и чадом. И разум мутнеет, и характер портится, и решения принимаются худые. Для человека на ответственной должности хуже нет беды.

Настоятель повернулся ко мне. На миг в его глазах мелькнула благодарность — не за слова, а за то, что я не стал уточнять, о ком именно идет речь.

— Вот-вот, — кивнул он. — Именно так. Коптит и чадит. Верно сказано.

— Есть средство, — продолжил я. — Простое. Сбор из нескольких трав — ромашка, мята, липовый цвет, немного валерианового корня. Заваривается как чай, пьется на ночь. Вкус приятный, даже сладковатый, если добавить меда. Никакого колдовства — просто вещества, которые говорят телу: пора отдыхать. Михей такое готовил для людей, которые без сна маялись.

Я сделал паузу. Потом добавил — тихо, доверительно, понизив голос:

— Я мог бы готовить такой сбор регулярно. Скажем, раз в неделю — свежую порцию. Оставлять здесь, в кабинете. Для… отца Серафима. Или для кого батюшка укажет.

Настоятель смотрел на меня. Он молчал секунд пять. Потом кивнул — медленно, весомо, как кивают, когда принимают не предложение, а капитуляцию. И не факт, что мою.

— Приготовь, — сказал он. — К завтрашнему вечеру. И… оставь вот здесь.

Он постучал пальцем по краю подоконника — рядом с чашкой. Место для чая. Место для того, что пьют не таясь, но и не напоказ. Я понял.

— Слушаюсь, батюшка.

Мы оба прекрасно знали, что никакого отца Серафима не существует. И оба понимали, что каждый из нас будет держать язык за зубами.

Я встал, поклонился и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, услышал за спиной:

— Алексей.

Я удивленно обернулся. Так вот какое, оказывается, имя у Лиса. Оно звучало… непривычно. А вдвойне непривычно было услышать его из уст настоятеля.

Он сидел в кресле, освещенный одинокой свечой, и в этот момент — без рясы, без строгого голоса и без начальственной позы — выглядел тем, кем был: немолодым, усталым человеком, который давно разучился просить о помощи и только что, сам того не заметив, попросил.

— Спасибо, — сказал он. — За Афанасия. За… все.

Он произнес это тихо, почти шепотом, и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Я вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

В коридоре было