смерти, включает самое раннее систематическое описание и подробную карту теля Куюнджик, который находится на противоположном от Мосула берегу Тигра. Рич был первым европейцем, который на основе арабских источников, библейских описаний и сообщений классических авторов пришел к выводу, что Куюнджик скрывает руины древней Ниневии. Ни о каких раскопках на этом этапе речь, конечно, не шла, но Ричу удалось заполучить некоторое количество клинописных текстов — какие-то он нашел при поверхностном осмотре Куюнджика прямо на земле, какие-то купил у местных жителей.

В результате в его руках оказалось первое значимое собрание клинописного материала, которое привлекло внимание просвещенных европейцев к экзотической письменности, хотя тогда еще никто не знал, как ее читать (клинопись дешифруют несколькими десятилетиями позже). Справедливости ради надо отметить, что самые первые тексты попали в Европу еще в XVII веке. Итальянский композитор и музыковед, а также любитель путешествий Пьетро Делла Валле привез домой несколько кирпичей с короткими клинописными надписями, но до поры до времени они оставались предметом изучения узкого круга специалистов, интересующихся эпиграфикой.

После смерти Рича его вдова передала коллекцию в Британский музей за более чем щедрое вознаграждение. Она получила 7500 фунтов — это примерно полмиллиона фунтов на современные деньги, и эта сумма не должна нас удивлять, потому что аналога этим вещам не было больше ни в одном музее мира. Позднее, в середине XIX века, в книге «Ниневия и то, что от нее осталось» сэр Генри Остин Лейард, с чьим именем связаны самые громкие находки на территории древних Ниневии и Кальху, писал про эту коллекцию так: «Витрина, площадью едва ли не в три квадратных фута [чуть больше листа формата А2] вмещала все, что осталось не только от великой Ниневии, но и от самого Вавилона!»

Личная коллекция Рича, пусть и совсем небольшая, стала основой коллекции месопотамских древностей Британского музея, которая всего за одно десятилетие — с 1840 по 1850 год — стала самой крупной и наиболее репрезентативной коллекцией ассирийского искусства в мире.

Это десятилетие можно без преувеличения назвать эпохой великих археологических открытий, но в той же мере его можно было бы назвать эпохой великого противостояния колониальных империй, Британской и Французской, причем в одной из самых неожиданных сфер — в деле формирования музейных коллекций ближневосточных древностей.

Первыми к решительным действиям перешли французы, и книга Рича с описанием Куюнджика сыграла в этом не последнюю роль. В начале 1840-х годов ее прочел французский ученый Жюль Моль (на самом деле он был немцем, Юлиусом фон Молем, и связал свою судьбу и научную карьеру с Францией). Под впечатлением от книги он уговорил французские власти создать специальную должность — должность французского консула в Мосуле — и назначить на нее Поля Эмиля Ботта. Ботта, как и Моль, не родился во Франции. Он был сыном итальянского историка Карло Ботта и при рождении носил имя Паоло-Эмилио (как мы видим, со стороны Франции команда подбирается интернациональная). К моменту своего назначения Ботта уже был вполне сложившимся ученым и опытным путешественником: он успел защитить докторскую диссертацию, сходить в кругосветное путешествие, пожить в Египте и поездить по Аравийскому полуострову. Известно, что в 1831 году он познакомился в Каире с Бенджамином Дизраэли, и существует мнение, что тот вывел его под именем французского путешественника Мариньи в своем романе «Контарини Флемминг».

Ботта начал с того же Куюнджика, то есть древней Ниневии, став таким образом первым человеком, который взялся за систематические археологические раскопки ассирийского городища. Правда, археологией это по-прежнему можно назвать только очень условно: главная цель — извлечь из земли как можно больше вещей, остальное почти не имело значения. Поэтому воссоздать археологический контекст по записям, которые вел Ботта и другие раскопщики-первопроходцы, бывает исключительно трудно, а часто и невозможно. Когда Ботта приступил к работам, Куюнджик представлял собой поросший травой тель, небольшую часть которого занимала деревня. Место для раскопок было выбрано наудачу, а удача Ботта сначала подводила — работники из числа местных жителей, которых нанял Ботта, раз за разом возвращались с пустыми руками. Ботта уже почти решил оставить эту затею, как вдруг к нему пришли жители деревни, которая находилась в 20 километрах от Куюнджика (это место называлось Хорсабад). Они прослышали, что европеец из Мосула ищет древности. Один из этих людей заявил, что нашел чуть ли не у себя во дворе резные каменные плиты — и это в полной мере подтвердилось, когда Ботта стал там копать. За одной плитой следовала другая, потом обнаружились монументальные скульптуры, и стало понятно, что руины в Хорсабаде — нечто совершенно беспрецедентное. Сам Ботта думал, что открыл Ниневию (книга, которую он опубликовал по результатам своих раскопок, так и называлась — «Памятники Ниневии, раскопанные и описанные Ботта»). Но теперь мы знаем, что раскапывал он Дур-Шаррукин — другую ассирийскую столицу, построенную Саргоном II и оставленную вскоре после его смерти.

За два года (1843-й и 1844-й) Ботта обнаружил дворец, полный рельефов, скульптуры крылатых быков, надписи, высеченные на камне, и многое другое. Часть этих находок были доставлена в Париж, и уже в 1847 году в Лувре открылась первая в мире выставка ассирийской монументальной скульптуры. Один — ноль в пользу Франции. Вместе с Ботта работал Эжен Фланден, художник, у которого была репутация блестящего рисовальщика древних руин (особенно известны были его зарисовки Персеполя). Решение привлечь его к работам в Дур-Шаррукине оказалось очень дальновидным: рисунки Фландена, которые Ботта включил в свой четырехтомник, сохранили для нас внешний облик рельефов, которые впоследствии оказались в значительной мере утрачены.

Ботта, разумеется, не мог вывезти все, что успел раскопать. Монументальные скульптуры и ортостаты были очень тяжелые, вес одной плиты мог достигать 12 тонн, а реки рядом с Хорсабадом не было — нужно было придумывать, как преодолеть с этим грузом 25 километров до Мосула по земле. В итоге для перевозки построили специальные огромные телеги, однако некоторые вещи все же оказались слишком тяжелыми. Поэтому, например, самые крупные статуи крылатых быков пришлось распилить на части. Ботта отработал эту технологию, и потом так стали делать и при перевозке вещей с других ассирийских городищ. Более того, англичане позже придумали пилить ортостаты и забирать только ту часть, которая была покрыта рисунками, а часть с текстом оставлять на месте — клинопись же пока все равно никто не мог читать. Транспортировка из Мосула была уже проще: вещи в деревянных ящиках грузили на специальные плоты, которые назывались келеки. Они были большие, квадратные, и у них под днищем крепились надутые воздухом кожаные бурдюки (это