дверью, та хлопнула глухо, со звоном засовов. На миг стало совсем тихо, словно воздух в горнице сгустился, потолок опустился ниже, а каждый звук раздавался вдвое громче. Послы стояли немного, потом, не сговариваясь, один за другим вышли вслед за князем — шаги их быстро затихли на снежном крыльце.

Святослава уже не было. Осталась только сажа на закопчённых брёвнах, горький привкус в воздухе, след от сапога в грязи возле очага.

Владимир стоял у стола, не двигаясь, глаза его были опущены на пустой кубок. Он сжал его в ладони, словно ждал, что в нём найдётся хоть глоток чего-то другого, кроме тишины и недосказанности. Тени от огня дрожали по стенам, и в этом неуютном свете казалось, что горница стала больше, холоднее, чем прежде.

— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.

Добрыня дотронулся до его плеча.

— Держись, — сказал он. — Это шанс.

— Это ссылка, — ответил Владимир.

— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.

Кира шагнула ближе и едва слышно сказала.

— Мы поедем.

Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.

— Мы? — переспросил он.

— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?

— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.

— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.

Он опустил глаза.

— Я не хотел туда, — признался княжич.

— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.

Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:

— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.

— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.

Посол замялся.

— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.

Он говорил без радости, голос его был сухой, будто устал за долгие годы и теперь выдыхал только то, что осталось от былого огня. Остальные кивнули в ответ, никто не стал спорить, слова застревали в горле, как густой дым под потолком.

Когда они вышли, дверь снова хлопнула — коротко, гулко, как выстрел в туман. На мгновение в горнице стало ещё тише, все разговоры, даже самые тихие, стихли, будто вместе с князем ушёл и последний гул живого.

Святослава уже не было. Осталась только сажа, чёрные разводы на стенах, потёки от былых зим, да горечь в воздухе, густая, липкая, от которой першило в горле. Пахло сыростью, углём и чем-то ещё — тревогой, не высказанной до конца.

Владимир стоял у стола, не шевелясь, глядя в пустой кубок. Пальцы его сжимали глину, как будто там, на дне, можно было отыскать ответ — хоть на что-то из того, что так и не было сказано. Свет из окна уже почти исчез, в горнице царила полутень, и каждый вздох казался слишком громким.

— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.

Добрыня дотронулся до его плеча.

— Держись, — сказал он. — Это шанс.

— Это ссылка, — ответил Владимир.

— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.

Кира шагнула ближе и едва слышно сказала:

— Мы поедем.

Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.

— Мы? — переспросил он.

— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?

— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.

— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.

Он опустил глаза.

— Я не хотел туда, — признался княжич.

— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.

Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:

— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.

— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.

Посол замялся.

— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.

Двор гудел, точно растревоженный улей: по насту шлёпали шаги, то и дело скрипели полозья, хлопали крышки сундуков. Слуги носились туда‑сюда, чуть не сталкиваясь друг с другом; один, оглядываясь на санника, громко выкрикивал, что верёвки коротки, не хватит крепко завязать поклажу, другой в сердцах пинал меха, ругаясь сквозь зубы — вода лилась с них, насквозь отсыревших за ночь.

Кто‑то ворчал над узлами, кто‑то пробегал мимо с охапкой дров, рукав зацеплялся за скобу — падали щепки, все тут же расталкивали друг друга. Лошади нервно били копытом, фыркали, из ноздрей вырывался пар, густой и тёплый на морозе.

Воздух был тяжёлый — как будто каждый вдох приходилось продавливать сквозь плотный слой смолы, пропитанной конским потом и влажным дымом от тлеющих поленьев. Над двором висела низкая, мутная серая дымка — солнце едва пробивалось сквозь неё, делая всё ещё мрачнее, ещё теснее.

— Куда ты ставишь? — рявкнул Владимир, махнув рукой. — Не туда! Это на вторую ладью!

— Там места нет, княже, — отозвался дружинник, вытирая рукавом пот.

— Сделай место, — отрезал княжич. — Или брось что-нибудь своё.

Добрыня стоял чуть поодаль, руки за поясом, наблюдал.

— Слишком круто берёшь, — буркнул он. — Люди и так на нервах.

— Пусть боятся, — ответил Владимир. — Зато работать будут быстрее.

— Боятся — не значит верят, — сказал Добрыня.

— Мне сейчас всё равно, — отрезал княжич. — Главное, чтобы плыли.

Кира стояла у стены, перебирала мешочки с травами, пересчитывала инструменты. Пальцы её дрожали, но она старалась не показывать.

— Тяжёлый, — сказала она, глядя на котелок. — Лучше возьми меньше, всё равно всё не довезём.

— Без этого нельзя, — ответила она сама себе глухо. — Без этого там не выживем.

Владимир подошёл ближе.

— Что ты бормочешь? — спросил он.

— Считаю, — сказала Кира. — Мне нужно, чтобы всё было под рукой. Там может не быть ничего.

— Там есть всё, — отмахнулся княжич. — Торгаши, меха, соль. Люди живут, не мрут.

— Они не мрут, потому что кто-то их лечит, — ответила она спокойно.

Он задержал взгляд.

— Опять споришь? — спросил Владимир.

— Не спорю. Просто не хочу, чтобы ты думал, будто это прогулка, — ответила Кира.

Добрыня усмехнулся.

— Вот видишь, княже, уже два ума в доме, и оба спорят. Один родом из Киева, другой из какой-то черниговской ямы, — сказал он.

— И оба правы, — сказала Кира. — Только