— Давай вниз, княже. В ноги не смотри.

Владимир шагнул на трап, тяжело, чуть согнувшись, будто нёс на плечах не только меч, но и весь тот смешанный, прилипчивый взгляд толпы. Толпа расступилась перед ним неохотно — лишь на шаг, но глаза жгли спину, слова цеплялись за сапоги, никто не спешил молчать.

— Вот и пошёл, сын рабыни...

— Посмотрим, что за князь...

Он ступал по доскам неспешно, не ускоряя шаг, не позволяя себе ни разу оглянуться — спина прямая, будто застывшая. Кира шла следом, чуть пригибая голову: ветер бил ей в лицо, швырял в глаза сор, у самого уха трепал волосы, но она не спешила, держалась вполоборота, внимательно вслушиваясь в шаги перед собой.

— Добрыня, — тихо бросил Владимир, не оборачиваясь, слова его словно вырастали из плеч, — первым делом… кто тут главный на торгу?

— Владыка Илларий, — откликнулся Добрыня коротко, скрипя сапогами по доскам. — Вот с ним и придётся решать. Так заведено.

— Пусть сам придёт, — безразлично сказал Владимир, как будто речь шла о простом ремесленнике, а не о первом человеке на торгу.

— Не пойдёт, — буркнул Добрыня, понизив голос, глядя по сторонам. — Тут не Киев, тут князей не кличут. Здесь иначе: кто пришёл — тех проверяют, по косточкам разберут.

— Проверят, — отозвался Владимир, и в голосе его скользнула короткая усмешка, больше похожая на звон заточенного клинка, — но только один раз.

Толпа за спиной снова подняла гомон. Кира улавливала лишь обрывки, слова прыгали, как щепки в ручье.

— Молод ещё, — кто-то с сомнением.

— Глаза у него, говорят, как у самого отца…

— Не удержится, долго не протянет, съедят…

Она чуть наклонилась к нему, чтобы слова не унесло ветром.

— Они не враги тебе, — сказала Кира, тише обычного, и её голос был словно мягкая ткань на ледяном ветру, — просто смотрят.

— Я вижу, — глухо отозвался Владимир, даже не пытаясь скрыть резкость. — Только глянут так… будто нож в ребро примеряют.

— Привыкнешь, — коротко бросила она, плечи её чуть поникли, но взгляд оставался твёрдым.

— К такому не привыкают, — ответил он, и в этом признании было что-то тяжёлое, почти упрямое, как камень под слоем снега.

Добрыня повернулся к ним, усмехнулся перекошено:

— Оба хороши, — сказал он, глядя в глаза сначала одному, потом другой. — Вот стоят, глядите, а люди уже шепчутся, будто князь с женой спорят прямо на причале.

— Пусть знают, что я не кукла, — с вызовом бросила Кира, не отворачивая лица.

— А они и так видят, — хмыкнул Добрыня, зябко поёжился. — Только вот не ведают, кто из вас кого поведёт за собой.

Владимир вдруг шагнул вперёд — резко, будто стряхнул с плеч все слова и взгляды. Поднялся на настил, остановился так, чтобы все его видели, повернулся к толпе лицом, голова поднята, плечи широки.

— Слушайте! — громко произнёс он, голос его резал пространство, как лезвие. — Я князь ваш. Хотите — верьте, хотите — нет. Только я не уйду отсюда.

— А если попросим? — выкрикнули из толпы, голос издевательский, полный насмешки и злости.

— Тогда поглядим, кто кого попросит, — не моргнув, ответил Владимир, слова его падали, как тяжёлые камни.

Кто-то хохотнул, кто-то сплюнул в сторону, другие молчали, сжав губы, и в воздухе стыла напряжённая, вязкая тишина.

Добрыня едва слышно пробормотал.

— Ну, понеслась, — скривился, обводя взглядом причал, будто ждал, что сейчас треснет небо.

Кира осталась чуть позади, внимательно глядела на лица. В каждом — настороженность, недоверие, в каждом движении — испытание, будто сама пристань была судом, а вся их жизнь решалась сейчас, среди серебра, рыбы и нескончаемого северного ветра.

— Добрыня, — выдохнула Кира едва слышно, стоя рядом, — тут пахнет… как на бойне, будто кровь ещё не пролита, но всё уже решено.

— Это и есть бойня, княгиня, — отозвался он, не оборачиваясь, голос его был ровный, чуть грубоватый, будто шершавый камень по льду. — Только без крови пока. Всё впереди.

С берега налетел резкий, густой ветер — налитый тиной, тяжёлым запахом рыбы, мокрой земли, влажного дёрна и горького дыма. Он, казалось, пронзал насквозь, забирался под одежду, и даже кожа под ним начинала пахнуть рекой, сыростью и старым костром. Владимир по-прежнему стоял, не шевелясь, руки опущены, взгляд упрямо устремлён в мутную ширь Волхова — будто искал в этом бесконечном течении ответ или силу.

«Вот она, вольная земля, — скользнула у Киры мысль, как ледяная рыбка в воде, обожгла изнутри. — Только здесь свобода не даётся милостью. Здесь за неё платят. Здесь она — труд, что режет по рукам».

Гребцы, согнувшись, натужно тянули канаты, ладья раскачивалась на привязи, скрипя бортами, удары волн били в обшивку, тяжёлый гул гавани поглотил все звуки — и крики, и шёпот, и даже их ровное, сбивчивое дыхание.

Новгород распахнул им ворота — не торжественно, не враждебно, а как хозяин, что впускает путника на ночлег: без приветствия, без радости, без обещаний.

Грязь вязко хлюпала под сапогами, к каждому шагу прилипала тяжёлой лепёшкой, тянула вниз, будто не хотела отпускать. Лошади спотыкались, нервно поводя ушами, копыта скользили по разбитым доскам. Ветер с Волхова бил в лицо, свежий и резкий, настойчиво пахнул гниющей тиной и сизым дымом — от этого запаха будто немела кожа на щеках.

Толпа отступала неохотно, расступалась понемногу, не спеша, глядя исподлобья. Кто-то крестился на прощание, будто отводил беду, кто-то ухмылялся, провожая взглядом с недобрым интересом, словно ждал, что сейчас произойдёт нечто достойное памяти.

— Смотри, князь-то с девкой своей, — раздалось сбоку, голос ленивый, без уважения, но с острой завистью. — А терем им какой дали, видал? У самой воды. Весной затопит — вместе с ложками и поплывут.

Владимир резко повернул голову, глаза полыхнули, но Кира осторожно, чуть заметно, коснулась его локтя.

— Не надо. Пусть болтают, — выдохнула она, не поднимая взгляда, словно знала: каждый их шаг теперь обсуждается громче любого княжеского указа.

— Пусть? — процедил он, злобно растягивая слово. — Потом станут гнать по всей улице, будто князь у них по колено в грязи живёт.

— Так и будет, — ответила она без обиды, спокойно, будто это был не упрёк, а обычная констатация. — Пока сам не