class="p1">— Всё, идите по местам. Работайте. Через вечер приду — считать мёд и хлеб. Если хоть на ложку меньше — ищите виновного сами.

Они потянулись к дверям, кто молча, кто шепча друг другу что-то злое, тревожное. Микша задержался у выхода, обернулся, пристально посмотрел ей в спину.

— А князь знает, что вы тут за него решаете?

— Знает, — не оборачиваясь, ответила Кира, голос её был ровен, спокоен. — И одобряет.

Он фыркнул, задел плечом косяк и вышел.

Кира осталась одна в сырой, промороженной горнице. Пламя в очаге потрескивало мягко, отдавая тепло. Сырость будто попятилась, воздух стал суше, светлее. Она вытерла руки о фартук, прошла к кладовой, нащупала замок, дёрнула за кольцо — крепко держит.

С улицы донёсся шум — голоса с веча, далёкие крики, скрип ворот. Кира закрыла дверь, прислонилась лбом к косяку и тихо, почти не слышно, сказала сама себе:

— Теперь и они поймут, кто тут хозяин.

Дверь распахнулась с глухим глухим стуком, словно кто-то выбил её плечом. Вошёл Владимир — запачканный дорожной пылью, на плаще темнели разводы дыма, волосы прилипли к лбу, лицо потемнело от усталости. Плащ был сдвинут набок, сапоги в пятнах, рука на двери задержалась — будто не сразу решился войти. В горнице уже стоял запах свежего хлеба, мёда и чуть прелой золы, лучина потрескивала в крошечной плошке, а в оконном проёме отражалась тяжёлая, темнеющая вода Волхова.

Кира стояла у окна, повернулась — в лице её не было ни удивления, ни тревоги.

— Ты поздно, — тихо сказала она, глядя на него без упрёка.

— Поздно? — Владимир скинул плащ на лавку так, что тот с глухим звуком скатился на пол. — Да я там сутки просидел, как последний дурак, среди крикунов и пьяных морд.

— С веча не уйдёшь раньше других, — напомнила она, голос стал мягче, но в нём слышалось напряжение. — Не поймут. Здесь порядок такой: кто первым выйдет, того первым и осудят.

— Да пусть не понимают! — взмахнул рукой Владимир, но усталость в плечах выдала его больше, чем голос. — Они… Кира, они спорят со мной, как с равным. Один встал и прямо в лицо: «Ты тут не хозяин». Вот так.

— И что ты ответил? — спросила она, не приближаясь, словно ждала чего-то.

— Что если не я хозяин, то кто же? — усмехнулся Владимир криво, словно сам себе не поверил. — Знаешь, что сделал? Ушёл. Просто поднялся, да и ушёл.

— Ушёл? — переспросила Кира, подойдя ближе.

— А что мне, биться с ними, как с упрямыми быками? Там половина — пьяные, другая половина — глухие до всего, что не про серебро. Один вообще взял да и бросил в меня рыбой. Рыбой! Представляешь?

Кира, не сказав ни слова, подошла ближе, протянула ему кубок — в нём было немного крепкого мёда, горьковатого на вкус.

— Пей, — сказала Кира твёрдо, не отводя взгляда.

— Не хочу, — буркнул он, но всё же взял кубок, на миг задержался, потом резко глотнул. Мёд блеснул на губах, он небрежно вытер их рукавом, в глазах мелькнуло что-то упрямое.

— Там, у веча, — заговорил Владимир, опустив голову, — нет стен, понимаешь? Всё наружу, все слышат всё. Каждый мужик считает, что может в лицо тебе сказать что думает. Один даже про мать вспомнил… Я чуть не выхватил меч, Кира. Почти выхватил.

— Хорошо, что не выхватил, — тихо сказала она. — Они ждали именно этого, чтобы потом поднять шум и крик.

— А я что, должен по их правилам жить? На потеху?

— Пока — да, — коротко бросила Кира. — Не по их воле, а ради дела.

Он пристально посмотрел на неё, глаза сузились, во взгляде была тревога.

— Ты слишком спокойно говоришь, — сказал он, не скрывая досады.

— Потому что злость дорого стоит, — просто ответила она. — У тебя она и так не дёшево обходится, Владимир.

Он фыркнул, сел тяжело на лавку, облокотился на колено, взгляд его стал угрюмым, будто видел всё сразу — и грязь под окнами, и дальний берег.

— Ты видела этих людей? — спросил он глухо. — Все они, как волки, у каждого — пасть, у каждого — своя тайна. Никто никому не верит.

— Потому что здесь нет страха, — сказала Кира, чуть опуская голос. — Тут только закон толпы, один на всех.

— Толпа — не закон, — процедил он, — толпа — это грязь. Месиво.

— Грязь и держит стены, если правильно её месить, — спокойно заметила Кира, взгляд её стал твёрже. — Им нужен князь. Но не господин, не бич.

— Я не собираюсь им прислуживать, — бросил он с вызовом, посмотрел в окно.

— И не надо, — сказала Кира. — Надо только, чтобы они сами поняли: без тебя хуже, чем с тобой. Пусть догадаются сами, а не через кнут.

Он замолчал, сжал ладонь, взгляд ушёл вдаль. Ветер с реки толкнул тяжёлые ставни, пламя лучины затрепетало, отразилось в окне, будто живая вода за стеклом колыхнулась в ночи.

— Тебе легко говорить, — выдохнул он наконец, усталость скользнула в голосе. — Ты за очагом стоишь, к тебе никто не подойдёт и не заорет в лицо, как ко мне.

— Не орёт, — спокойно согласилась Кира, оперлась рукой о стол, взгляд у неё стал задумчивым. — Но я здесь такая же чужая, как ты. Слуги шепчутся, проверяют, как далеко можно зайти, прячут еду по углам. Разница только в том, что я уже начала порядок наводить.

— И что, слушаются? — с лёгкой усмешкой спросил он.

— Пока что — из страха, — честно ответила она. — Потом привыкнут, уже не заметят, что слушаются. Привычка крепче страха.

Он хмыкнул, уголок губ дрогнул, но глаза остались серьёзными.

— Ты думаешь, я смогу их сломать?

— Не ломай, — спокойно сказала она, почти шепотом. — Сломанное не держится. Лучше жди. Пусть сами согнутся, когда поймут, что по-другому — хуже.

— Ждать я плохо умею, — признался он, взгляд его стал настороженным.

— Тогда научись, — твёрдо бросила она, не моргнув.

Он задержал взгляд на ней, внимательно смотрел, будто хотел разглядеть что-то за привычной маской.

— Ты не похожа на киевлянку, — вдруг сказал