в этой улыбке было столько же печали, сколько упрямства.

Он коротко усмехнулся, но тут же стал серьёзен, будто вспомнил что-то важное.

— Ты же не боишься крови, да? — спросил княжич.

— Нет, — уверенно ответила Кира.

— Тогда посмотри, — сказал Владимир.

Он медленно развернул рубаху, стянул с плеча, и свет камелька лёг прямо на грудь — шрам кривой, грубый, кожа вокруг шершавая, побелевшая, будто давно привыкла к боли. Кира медленно протянула руку, пальцы остановились в воздухе, не касаясь — как будто просила у него и у себя самой разрешения дотронуться до этой чужой, но теперь общей раны.

— Можно? — спросила она тихо, едва дыша.

Владимир кивнул, не отводя взгляда. Кира осторожно прикоснулась пальцами к его шраму — так, как касаются чужой боли или как врач, привыкший к чужим ранам. Кожа была неровная, тёплая, под ней чувствовалась напряжённая плоть.

— Остаточный воспалительный рубец, — сказала Кира машинально, сбиваясь на привычное, будто объясняла кому-то в кабинете. — То есть ткань ещё плотная, не восстановилась до конца.

— Я не про это, — перебил княжич негромко. — Видишь?

— Что вижу? — переспросила она, удивлённо вскинув брови.

Владимир посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде была усталость, что с годами становится почти родной, но и что-то живое, упрямое, что не давало сдаться.

— Видишь, я живой, — сказал он.

Кира замерла, пальцы чуть дрожали, слова застряли на губах. Ответ пришёл не сразу:

— Да, вижу.

— А раньше не видел никто, — сказал княжич, сжав плечи. — Все княжича видели, все силу. А я не только сила. Я человек.

— И думаешь, это открытие? — спросила Кира устало, с чуть заметной усмешкой.

— Для меня да, — признался Владимир тихо. — Для тебя, может, нет.

Она убрала руку, села ровно, ладони сжала в кулаки, будто собирала в них всё, что не может сказать вслух.

— Ты хочешь, чтобы я жалела? — спросила Кира, глядя прямо, голос у неё был твёрдый, без тени жалости.

— Нет, — покачал он головой, замолчал, пальцы сжал в кулаки, будто пытался что-то удержать внутри. — Я просто, когда ты рядом, легче дышать. Вот и всё.

— Это не лечение, Владимир, — сказала она с усталой усмешкой.

— Может, и не лечение, — ответил княжич, — но работает.

Кира чуть улыбнулась — не весело, а так, будто улыбка была единственным способом не заплакать.

— А если я уйду? — спросила она.

Владимир замедлил дыхание, пожал плечами.

— Тогда опять начнёт болеть.

— Ты сам себе это придумал, — сказала Кира.

— Пусть, — он посмотрел на неё серьёзно. — Зато правдоподобно.

Она перевела взгляд на шрам, задержалась глазами на неровной линии, что пересекала его грудь.

— Это ведь ты тогда на медведя полез? — спросила Кира.

— Да, — коротко ответил Владимир.

— Сам? — уточнила она.

— Сам, — подтвердил княжич, уголком рта дёрнулся. — Глупость. Хотел доказать, что не хуже отца.

— А оказался живой, — заметила Кира медленно, будто ставила точку.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое:

— И понял, что отцу я не нужен, если не умру.

Кира медленно подняла глаза, голос её стал совсем тихим:

— А мне ты нужен живой.

Владимир вздрогнул, будто это были не слова, а удар по груди — отшатнулся чуть назад, взгляд стал влажным, губы дрогнули, но он не ответил, только сидел, цепляясь пальцами за край лавки, будто держался за единственную точку равновесия.

— Не говори так, — прошептал княжич, голос дрогнул.

— Почему? — спросила Кира, улыбаясь чуть заметно, будто дразнила его.

— Потому что я могу поверить, — ответил Владимир глухо, в голосе смешались страх и надежда.

— А если поверишь — что тогда? — тихо спросила она, взглянув ему в глаза.

— Тогда конец всему, — просто сказал он, ни тени улыбки, ни бравады. — Потому что мне нельзя. Мне нельзя тебя любить.

— Уже поздно, — ответила Кира, склонив голову. — Ты давно это сделал.

Владимир закрыл глаза, устало провёл ладонью по лицу, пальцы сжались в висках.

— Может, и сделал, — выдохнул он, — только толку? Всё равно не умею быть нормальным.

— А что значит нормальным? — спросила она мягко.

— Без злости, без власти, без страха, — перечислил княжич. — Просто человеком.

— Так не бывает, — возразила Кира.

— У тебя бывает, — сказал Владимир, всматриваясь в её лицо.

— Нет, — покачала она головой. — Я просто научилась притворяться.

Княжич посмотрел на неё внимательно, долго, будто искал в её чертах отражение собственного страха.

— Значит, мы одинаковые, — сказал он.

— Значит, да, — тихо согласилась Кира.

Владимир поднял руку, медленно, с неуверенной осторожностью коснулся её щеки — пальцы были тёплые, и в этом прикосновении было всё то, что долго не решался сказать вслух.

— Боишься? — спросил он, едва касаясь её лица взглядом.

— Нет, — ответила Кира спокойно.

— А я да, — сказал княжич почти шёпотом. — Потому что если ты уйдёшь, я не справлюсь.

Кира положила ладонь поверх его руки, слегка прижала, будто удерживая не только пальцы, но и то, что он не решался сказать.

— Видишь? — тихо произнесла она, повторяя его недавние слова. — Всё зажило.

— Не всё, — ответил Владимир, качнув головой.

— Тогда покажи, что болит, — сказала Кира.

Княжич рассмеялся тихо, без звука, так, что дрогнули плечи.

— Если покажу — не отпустишь, — сказал он.

— Посмотрим, — ответила она мягко.

Владимир взял её пальцы, прижал к груди, туда, где когда-то был шрам.

— Вот, — хрипло произнёс он. — Тут.

Кира сжала ладонь сильнее, чувствуя под кожей его сердце — горячее, сбивчивое, живое.

— Это пройдёт, — сказала она.

— С тобой может быть, — выдохнул княжич.

— Не со мной, — поправила Кира. — С тобой самим.

Владимир посмотрел ей прямо в глаза — долго, внимательно, как будто впервые видел по-настоящему.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу, — ответила Кира.

— Что? — уточнил княжич.

— Что ты человек, — произнесла она. — Не князь. Не зверь. Просто живой.

Владимир улыбнулся — по-настоящему, впервые за долгое время, и в этой