улыбке не было ни силы, ни страха, только усталое, чистое тепло.

— Тогда лечи, если умеешь, — сказал он.

— Уже, — ответила Кира.

Княжич не понял, но и не спросил. Только наклонился ближе, осторожно, почти не касаясь, будто дыхание было достаточно, чтобы всё сказать.

Пламя камелька дрогнуло, наполовину потухло, по стенам скользнули длинные тени. За стеной кто-то крикнул, где-то тихо скрипнули двери — далёкий, чужой мир напомнил о себе.

Владимир шепнул.

— Видишь?

— Вижу, — сказала Кира. — Всё.

И больше никто не говорил. Только дыхание — медленное, живое, одинаковое, будто одно сердце на двоих.

Часть 3. Новгородская дышащая свобода.Глава 32. Дай нам князя!

Горница гудела, словно внутри поселился целый пчелиный рой — везде шелестели шаги, перешёптывались, кто-то кашлял, кто-то шептал имя князя. Воздух был тяжёлым, липким, будто за ночь напитался и дымом, и потом, и тревогой. Его можно было резать ножом, да никто бы не удивился, если бы тот затупился — такая стояла плотность. Дым от очага висел под самым потолком, не торопясь выходить в проём, серой шкурой растёкся по балкам, и сквозь него солнечный луч из узкого окна просачивался мутной, тусклой полосой — не светил, а только напоминал, что снаружи ещё день.

Послы стояли в центре горницы, прямо, напряжённо, ни один не поклонился — даже головы не склонили. На каждом — шапка меховая, крупная, блестела от тающего снега, шерсть намокла, по краям темнела. Кольчуги — старые, местами потёртые, с тусклым налётом, пахли сыростью, речной солью, и чем-то рыбьим, застарелым, как будто только вчера вытащили сеть на лёд. Лица суровые, будто выточены из обугленного дерева, и ни один не моргнул, пока на них смотрели — только взгляд у каждого цепкий, внимательный, будто за пазухой держит не только нож, но и собственный закон.

— Дай нам князя, — сказал старший, высокий, с рыжей бородой. — А то сами найдём.

Святослав поднял глаза лениво, как человек, которого выдернули из сна.

— Нашли смелость? — спросил он глухо.

— Мы не смелость ищем, — ответил другой, коренастый. — Нам порядок нужен. Город без князя не может.

— У вас порядок свой, — буркнул Добрыня из-за спины Святослава. — Вече у вас вместо головы.

— А без князя и вече — стая без вожака, — не унимался рыжий. — Купцы дерутся, варяги грабят, а в портах чужие корабли. Кто слово скажет? Кто ответ держать будет?

Святослав шумно выдохнул и потёр лицо ладонью.

— Всех моих сыновей мало вам? — спросил он.

— Старший ваш, Ярополк, в Киеве сидит, — сказал рыжий. — Олег в Древлянской земле. А нам нужен свой.

Пауза повисла, натянулась, как ремень на свежем морозе. Никто не двигался, только дрова в очаге потрескивали и в углу кто-то шмыгнул носом. Вдруг хлопнула дверь — резко, коротко, будто выстрел. Один из дружинников, молодой, в красном кафтане, поспешно вышел наружу, снег с его сапог просыпался на порог.

Святослав стоял в глубине горницы, спиной к окну, свет резал ему плечо, делая силуэт массивным. Он медленно оглядел зал, взгляд скользил по лицам — цепкий, чуть прищуренный. Остановился на Владимире: глаза у князя были тёмные, усталые, но внимательные, во взгляде мелькнуло что-то требовательное, тяжёлое.

Молчание между ними было долгим, но в этом молчании слышались и угроза, и ожидание, будто каждый в зале ждал, кто заговорит первым — сын или отец.

— Вот вам князь, — сказал он. — Берите робичича.

Гул прокатился по лавкам. Кто-то усмехнулся, кто-то кашлянул. Добрыня нахмурился и поднялся.

— Князь, — тихо сказал он. — Не то слово выбрал.

Святослав не ответил. Владимир стоял в тени, руки скрещены на груди. Лицо его было белым, губы сжаты.

— Отец, — сказал он глухо. — Если хочешь избавиться — скажи прямо.

— Я сказал, — ответил Святослав. — Едешь в Новгород.

Послы переглянулись. Рыжий поджал губы.

— Мы думали, — начал он. — Не обижайтесь, великий князь, но сын рабыни — не то, что хотели бы вечевые люди.

Добрыня хмыкнул.

— А вы хотели князя с перьями на шапке? — спросил он. — Возьмите любого, всё одно кормить придётся.

— Не кормить, а слушать, — огрызнулся коренастый. — Нам нужен тот, кто понимает, что Новгород — не холоп киевский.

Святослав ударил ладонью по подлокотнику стула.

— Хватит! — сказал он. — Будет вам князь. А какой он — не ваше дело.

Послы замолчали. Один из них, молодой, с узким лицом, пробормотал тихо:

— Нам мир нужен, а не насмешка.

— Мир у вас будет, если язык за зубами держать будете, — отрезал Добрыня.

Кира стояла в стороне, у стены, старалась не дышать громко. Она видела, как напряглись плечи Владимира, как дрогнули пальцы на кулаках.

— Отец, — снова сказал княжич. — Почему я? У тебя сыновей трое.

Святослав посмотрел прямо.

— Потому что двое делят власть, а ты не делишь, — ответил он.

— Значит, я изгнанник, — сказал Владимир.

— Значит, ты князь, — ответил Святослав.

— Без земли? Без людей? — спросил Владимир.

— Люди там, — Святослав кивнул на послов. — Земля там. Что сможешь взять — твоё.

— А если не смогу? — спросил княжич.

— Тогда не мой сын, — ответил Святослав.

Тишина легла тяжело. Только потрескивал очаг. Рыжий посол кашлянул и понизил голос.

— Мы примем, — сказал он. — Если он не будет грабить. У нас свои порядки.

— Свои порядки забудьте, — резко сказал Добрыня. — Там будет порядок княжий.

— Посмотрим, чей сильнее, — отрезал посол.

Святослав махнул рукой, будто отгонял мух.

— Всё, хватит, — сказал он, встал и опёрся на рукоять меча. — Берите его.

— Сейчас? — спросил Добрыня.

— Сейчас нет, — ответил Святослав и посмотрел на сына. — Утром. Пусть ночь подумает, как быть князем.

Великий князь задержался на миг, будто что-то хотел сказать, но только мотнул головой и повернулся к дверям. Его шаги были тяжёлыми, медленными, на мехах остался след инея, а за ним потянулся плотный, едкий запах дыма и старого, въевшегося в кольчугу пота. Послы молчали, как и прежде — ни один не выдал ни жеста, ни взгляда, только перехватили друг у друга короткое, тревожное одобрение.

Когда князь скрылся за