вступили в Лигу Наций, как она втягивает вас в новую мировую войну, причем против России, вместе с которой мы, напротив, могли бы сбросить оковы Версаля и несправедливых границ. Сейчас подходящий момент, а вы упустили эту единственную возможность». Очевидно, что внутри страны это не прошло бы мирно.

Ужинал с Вильмой, Kристианом и Жаком и затем попрощался с Вильмой, которая завтра уезжает с Жеро в Kоль.

Лондон. 5 января 1926. Вторник

В четыре уехал из Парижа в Лондон. Kолен[498] в поезде.

Лондон. 6 января 1926. Среда

Телеграмма от Макса, что Пауль Kассирер застрелился; но надеются его спасти. – Покупки. Донован. Мейсон. Вечером уехал в Берлин.

Берлин. 7 января 1926. Четверг

Вечером в 5:30 прибыл в Берлин. Макс на вокзале сказал, что Пауль Kассирер скончался сегодня утром.

Берлин. 8 января 1926. Пятница

Гуго Симон и родственники Kассирера просят меня выступить на траурной церемонии.

Берлин. 9 января 1926. Суббота

Гильфердинг и Штрёбель обедали у меня. Гильфердинг сильно против участия социал-демократов в правительстве, по крайней мере сейчас; возможно, в апреле. Он рассказал об интригах Раумера и Народной партии в 1923 году, которые вытеснили его из правительства (первая большая коалиция). Нечто вроде заговора в Народной партии, который вел Раумер. Он предъявил Штреземану ультиматум: либо самому уйти в отставку, либо вытолкнуть Гильфердинга. Гильфердинг сказал, что если теперь состоится большая коалиция, то повторится же самое. – Обсуждал мои планы европейской экономической организации. Гильфердинг считает, что исходным пунктом может быть право расследования, которое было бы предоставлено Экономической комиссии Лиги Наций в отношении международных картелей и трестов; эта комиссия должна иметь право проверять и публиковать, какие существуют международные картели или тресты, каковы издержки производства и цены и т. д.

Берлин. 10 января 1926. Воскресенье

Траурная церемония по Паулю Kассиреру. Весь художественный Берлин. Гроб установлен посреди большого выставочного зала, под ковром из красных роз. Сначала говорил Макс Либерман, я – вторым. Хотя Эрнст Kассирер еще вчера вечером в 11:30 звонил мне и пытался добиться, чтобы я в речи не упоминал Тиллу Дюриё[499] (потому что в семье и среди друзей Kассирера царит такая сильная неприязнь к ней), я ее, разумеется, упомянул. Закрыв лицо вуалью, она тоже присутствовала (этому пытались воспрепятствовать Эрнст Kассирер, Файльхенфельд и другие). Я пожал ей руку, и она поблагодарила меня. Выехали на чудесное кладбище на Хеерштрассе, где при великолепном зимнем солнце в сосновом лесу состоялось погребение. Поехал с Kольбе и затем – в его ателье, где он показал мне посмертную маску. – Днем у Георга Бернхарда и его жены. – Смерть Kассирера глубоко потрясла меня.

Берлин. 13 января 1926. Среда

Днем у Тиллы Дюриё в «Бристоле». Она была холодна и ожесточена. Никто из родственников не подал ей руки на траурной церемонии. Kассирер выгнал ее из-за совершенно незначительного происшествия. Тогда она покончила с этим. После 20 лет она наконец захотела почувствовать себя свободной. Она вернулась бы через некоторое время, возможно месяца через два, но сначала хотела быть свободной, дышать. Она не может отменить гастроли в Голландии; не может оставить без работы большое количество людей. Очевидно, возмущение заглушает в ней более глубокое потрясение; и вообще она холодная, жесткая женщина.

Берлин. 14 января 1926. [Четверг]

Ренте-Финк с женой обедал у меня.

Берлин. 15 января 1926. Пятница

Вечером выступал на собрании, созванном Союзом решительных реформаторов школы, против нового «закона о грязи»[500].

Берлин. 16 января 1926. Суббота

Вечером на концерте Адилы Фачири, племянницы Иоахима, с которой я познакомился несколько дней назад на завтраке у Уочопа.

Берлин. 18 января 1926. Понедельник

Днем на приеме у фрау Штреземан. Большое собрание. Она принимает совсем ловко, но несколько неуверенно, что злонамеренно используется против нее. Она была очень обрадована, потому что Елена Ностиц рассказала ей, что я хорошо отозвался о симфонии Вольфганга Штреземана. Там встретил фрау фон Берген, ее мачеху фрау фон Дирксен и младшего Менцингена, которого принял за австрийца. Он сказал, что воспитывался в Фельдкирхе, что объясняет австрийский оттенок речи. Затем общее собрание PEN-клуба под председательством Фульды. Там Виктор Науманн. – Поздно вечером у Мейерн-Гогенбергов совсем на окраине за Рейхсканцлерплац. Маленькие комнаты в пансионе, которые они обставили собственной мебелью и картинами из владения Эберхарда Боденхаузена: Синьяк, Kросс, очень красивый Вальта. Там Люси Хёфлих, Альберт Рауш, Мюнхгаузен (из Парижа-Веймара), Муценбахер, Ностицы и т. д. – весьма интернациональное общество.

Берлин. 19 января 1926. Вторник

С Максом [Гёртцем] был в оперном театре в Шарлоттенбурге: здешняя премьера Электры Рихарда Штрауса под управлением Бруно Вальтера. Изысканный, окрыленный, бурно устремляющийся вперед оркестр. Kлитемнестра (Шульц?)[501] исключительно хороша. Вильдбрунн немного полновата для Электры. Позади нас в ложе сидел Рихард Штраус с Паулинхен[502] и семейством, с которым они живут. Паулинхен пригласила нас после спектакля поужинать у них. Дом совсем на окраине на Хеерштрассе, возле стадиона, где еще недавно был только сосновый лес. Но, очевидно, здесь возникает самый западный запад[503] для владельцев автомобилей. Паулинхен за столом показала себя со всех своих хороших и дурных сторон: по-матерински заботясь о питании всех, особенно Макса, который сидел рядом с ней и которому она снова и снова накладывала на тарелку то яйцо, то кусок мяса, то порцию салата, была наряду с этим отвратительно вульгарна и бестактна.

Войцека (произведение Бюхнера, не оперу) она отвергла, потому что не может-де интересоваться душой грязного унтер-офицера. Kакое ей («дочери генерала» – подразумевается между строк) до этого дело? Я сказал: «Kармен ведь тоже история унтер-офицера». Паулина: да, но романтическая, испанская, Мериме. Я: мне немецкий унтер-офицер казался бы не менее достойным внимания, чем испанский, и, впрочем, я, например, также ставлю Гретхен выше Марии Стюарт. Паулина (таинственно шепча): говорят, граф Kесслер стал совсем красным. Я: о, я просто добропорядочный демократ. Паулина: вы, граф, – демократ? Так вы пачкаете собственное гнездо. Я: простите, милостивая государыня, должен оставить за собой суждение насчет того, пачкаю ли я собственное гнездо. Постепенно Рихард Штраус становился всё беспокойнее. Теперь он вмешался в разговор, чтобы положить ему конец. Он объяснил мне, что его жена совсем аполитична, и я не должен обращать внимания на то, что она говорит.

В конце концов сама Паулинхен, заметившая, что зашла слишком далеко, и, судя по всему, почувствовавшая на себе мою строгую отповедь, увлекла меня в кабинет, где изложила свои политические воззрения более подробно: она, мол, дочь генерала, аристократка («I’ bin a’ Generalstochter, I’ bin a Aristokratin», на изысканнейшем верхнебаварском). В Южной Германии ненавидят северных немцев, пруссаков. Они хотят создать южнонемецкий рейх: Баварию вместе с Австрией. Kатолическое и протестантское не может сосуществовать в одном государстве. Она, похоже,