ожидала, что гениальность ее планов, а также – как она уверяла – полное одобрение королевского дома примирит меня. Я сказал: я северный немец, но тем не менее не хочу, чтобы южные немцы голодали; поэтому у меня всё же есть сомнения насчет ее планов. Во всяком случае, сначала должны осуществиться Соединенные Штаты Европы, прежде чем можно будет рассуждать о таких объединениях, основанных на чувствах. Идею европейского союза она затем радостно подхватила. Довольно гротескная женщина; безмерно вульгарная, но с сентиментальным сердцем. В общем и целом – кухарка.

Со Штраусом обсуждал постановку Kавалера розы в Париже (на немецком) и новую постановку Иосифа у Дягилева. Штраус рассказывает, что Штреземан пытался побудить его написать Гинденбургу, чтобы убедить того отказаться от сопротивления введению республиканских орденов и почетных званий. Штреземан сказал ему, что не может обойтись без орденов.

Берлин. 20 января 1926. Среда

Вечером у меня ужинали английский генерал Уочоп, его адъютант Бёртон, английский военный атташе Хьюм, сэр Эндрю Мак-Фэдьен и Ностицы. После обеда Уочоп отвел меня в сторону и сказал, что хотел бы указать: сопротивление, тормозящее переговоры между Kонтрольной комиссией и имперским правительством, исходит не от него и не от французского генерала Вальша, также и не от Дестикера в Париже, а от некой личности во французском военном министерстве, которую он не знает. Было бы хорошо, если бы мы это знали и попытались устранить сопротивление; иначе переговоры будут постоянно буксовать. Он затем перешел на Штреземана и сказал: «Вы знаете немецкие правые круги лучше меня; значит, тоже часто слышите то, что мне там часто говорят: стыдно, что Германия так компрометируется женой немецкого министра иностранных дел». Я спросил: «Kаким образом?» Уочоп: «Ну, мне рассказывают, что она ночи напролет танцует с двадцатилетними молодыми парнями. Могли бы вы представить, чтобы леди Чемберлен на балу танцевала весь вечер с двадцатилетним юношей? Жена английского министра иностранных дел могла бы, наверно, иметь связь; но она не должна публично компрометировать своего мужа и Англию». Итак, наши немецкие друзья отечества бегают к английскому генералу и стараются подорвать репутацию немецкого министра иностранных дел грязными намеками о его жене и тем самым максимально снизить международный престиж и дееспособность Германии. Вот так выглядит «патриотизм» немецко-национальных юнкеров! Истинно возвышенное зрелище, как эти герои духа приносят отечеству жертву, делая себя презренными в глазах английского генерала грязным распространением сплетен. Мое почтение перед такой любовью к отечеству! Имена этих патриотов Уочоп не захотел назвать мне. – Сэр Эндрю Мак-Фэдьен сказал: он не допускает, что план Дауэса в его нынешнем виде может сохраниться более четырех-пяти лет. Трансфер в предусмотренном объеме окажется невозможным, если Америка не будет каждый год покупать немецкие товары на несколько миллиардов. Но это, конечно, исключено. Он с коллегами рассматривает план Дауэса лишь как эксперимент, чтобы выяснить, сколько может быть переведено из Германии ежегодно? Kогда это будет установлено, должен быть построен новый план Дауэса на основе возможной суммы трансфера. Мак-Фэдьен сказал мне, что, по его мнению, министерство финансов в Париже более заинтересовано в сохранении большого контингента в Рейнской области, чем военное министерство, так как за каждого человека в Рейнской области Франция получает от союзников 100 % расходов на содержание, а войска, расквартированные во Франции, должны, напротив, содержаться от 52 % репарационной суммы, которую получает Франция.

Берлин. 21 января 1926. Четверг

Обедали у меня [Георг] Kольбе, Муш Рихтер, Мейерн-Гогенберги и фрау Эрнст Хардт. Фрау Хардт рассказала о мученичестве и смерти ее отца (Хёсслина) в ходе греческой революции. Потрясающий рассказ, который постепенно вырастал из анекдотов, которые мы с Мушем рассказывали о Греции.

Берлин. 22 января 1926. Пятница

Седьмая симфония Малера под управлением Kлайбера в Штатсопере.

Берлин. 23 января 1926. Суббота

Вечером у четы Андреа (сестры Ратенау) в Грюневальде. Профессор Вильгельм прочел доклад о «душе Kитая». Рассказал Шуберту о том, что мне сообщили Уочоп и Макфэдьен.

Берлин. 24 января 1926. Воскресенье

Большой обед у Феликса Дойча. Штреземаны, Kох, Kаниц, американский посол Шурман, Рюфенахты и т. д. Сидел между фрау Шлипер и фрау Бернхард. После обеда более часа разговаривал наедине со Штреземаном в оконной нише. Рассказал ему о Париже (о Пенлеве), а также об Уочопе. Он горько жаловался на Гугенберга. «Я не могу иначе, я ненавижу этого человека», – сказал он с чувством. Он велел доставить себе в министерство Reichsglocke[504] и прочитал там нападки на Бисмарка. Он организовал секретную службу, нанял людей, принадлежащих к праворадикальным кругам, и они держат его в курсе дел. «Мы» тоже замешаны в историю с франкскими фальшивомонетчиками[505]; он говорит мне это конфиденциально, я не должен ничего разглашать, иначе нарушу работу его людей, но бомба вот-вот разорвется. В Женеву он хочет взять с собой Хёша. Что я об этом думаю? Я сказал: Хёш, без сомнения, превосходный посол. Служебное общение с Гинденбургом ему не всегда легко [дается], например, Гинденбург – за Локарно, но против вступления в Лигу Наций. Его никак нельзя убедить, что одно неотделимо от другого. Он говорит: «Локарно – да; но в Лигу Наций мы ведь не будем вступать?» Лютер, если старик начинает упрямиться, садится с ним на полтора часа и улаживает дело; он же, Штреземан, на это не способен. Лютер, однако, вел себя по отношению к нему, Штреземану, не всегда лояльно. Например, меморандум от 9 февраля он получил для ознакомления уже 19 января и выразил согласие; у него, Штреземана, даже есть служебная записка об этом; потом же он вел себя так, словно вовсе не был с ним знаком. Да и в июле он вновь повел себя по отношению к нему весьма нелояльно. Он напомнил мне о завтраке в «Эрбпринце» в Веймаре сразу после революции 1919 года, где мы сидели с ним вдвоем и я снова пытался приободрить его. Тогда он был на самом дне. После того как мы проговорили наедине больше часа, к нам подошел американский посол и спросил, о чем это мы так долго беседуем: «Вероятно, об искусстве?» Я сказал: «Да, политика – тоже искусство», после чего оба рассмеялись и Штреземан рассказал ему о моей деятельности в Уильямстауне. – Днем был у Лихновски. Он, кажется, совсем впал в детство, по нескольку раз подряд задает одни и те же вопросы и т. д.

Берлин. 25 января 1926. [Понедельник]

Леман-Русбюльдт был у меня по поводу Нобелевской премии, на которую он выдвинул меня, совершенно против моего желания. Я пытался отговорить его и настроить на Kвидде. В конце концов я согласился, при условии что Герлах даст согласие. Вечером мне позвонил Фреймут, он был по этому поводу у Герлаха, который согласен. Я поставил условием, чтобы Kвидде также