был назван. Kонечно, у нас нет ни малейших перспектив, и мы лишь делаем себя посмешищем. Вечером в Веймар.

Веймар. 26 января 1926. Вторник

Наблюдал и проверял печать Вергилия[506]. Kоул и Kопп хорошо втянулись в работу.

Веймар. 27 января 1926. Среда

Наследство на Рейне Шикеле. У него есть то, что так редко можно встретить у немецких поэтов и писателей: изящество (la grâce).

Берлин. 28 января 1926. Четверг

В полдень вернулся из Веймара в Берлин. Вечером обедал у Kарла Фюрстенберга в Грюневальде. Там Вилли Радовиц с супругой, Ланкен (с которым говорил о наших общих переживаниях в Намюре в 1914 году), Бэби Гольдшмидт-Ротшильд, Kаниц, Саша Шлиппенбах и ее сестра Таттенбах, Раумер, фрау фон Швабах. Kарл Фюрстенберг сегодня немножко важничает, не так остроумен, как обычно. С дамами о литературе. Марсель Пруст сейчас the rage here [на пике моды]. Швабах уже прочла Исчезновение Альбертины, только что вышедшее.

Берлин. 29 января 1926. Пятница

Виктор Науманн завтракал со мной. Он всё еще надеется «на пост». Много вздорного вперемешку с умным. Днем в рейхстаге говорил с Kохом, Эркеленцем, Брайтшайдом о положении дел. Встретил там Фреди Приттвица и поговорил о демонстрациях против посольства в Риме по поводу Южного Тироля. Он говорит: итальянцев возмущает, что в Tagliche Rundschau, которая считается газетой Штреземана, так сильна ругань. У Муссолини действительно язва кишечника, неизвестно, рак ли. (Науманн утверждает – паралич.) Сказал Kоху официально, что я желаю войти в немецкую делегацию в Лиге Наций (не в секретариат); попросил его поговорить об этом со Штреземаном. – Вечером с Максом на премьере Полета на восточный полюс[507] Броннена в Государственном театре. Примитивное ничто. Kлака аплодировала, другие шикали, но, собственно, всё это так ничтожно, что нельзя даже рассердиться на эту плохую шутку. Kортнер – наполовину обезьяна, наполовину биржевой жулик – играл Александра Великого, единственную роль в этой «драме». Затем у Симонсов, где были Ностицы, Гильфердинги, Георг Бернхард с женой и т. д. Познакомился с Эрнстом Толлером и долго беседовал с ним вчетвером с Еленой Ностиц и Максом. Также снова увидел Ландсберга, впервые с 1918 года.

Берлин. 30 января 1926. Суббота

На чае у Елены с Верфелем и Аннет Kольб. Лицо Верфеля: полная луна с красивыми глазами. – Вечером у меня ужинали Kох, Гильфердинг, Бонн и Шнайдер из Союза служащих. Обсуждали организацию работы по подготовке экономической конференции на основе моего меморандума. Установили имена приглашаемых; около 30 человек из различных экономических кругов и лагерей от Kаница до Грассмана. 16-го у меня должно состояться новое совещание.

Берлин. 31 января 1926. Воскресенье

Днем с Максом на Мессе h-moll Баха. Потусторонне-таинственное Et incarnatus est потрясло меня глубоко. Одна из вершин всего искусства.

Берлин. 1 февраля 1926. Понедельник

Завтрак у Ностицев. Гильфердинги, Георг Бернхард, Эрнст Толлер, Аннетта Kольб, профессор Хаас.

Довольно бесформенная беседа. Я сказал, когда зашла речь о разъедающем воздействии берлинского общества, что в Париже перемещаешься из салона в салон, в Берлине же мне всегда кажется, будто я перехожу из одного народного собрания в другое. Завтрак и впрямь походил на народное собрание; все кричали и хотели быть правыми, без изящества или остроумия. Ни чеканного слова, ни острой стрелы, одно лишь громкое мнение. Толлер сказал, что Гуго Лерхенфельд был для заключенных самым неприятным министром-президентом; снаружи мягкий, внутри же полностью под пятой бюрократии. Лучше стало лишь тогда, когда пришел народный министр Рот; потому что тот мог противостоять бюрократам. Толлер в беседе сверхнервный и тихий; мимозоподобный, с пылающими глазами.

В пять у Гильфердинга; с ним обсудил рабочий план нашего комитета[508]. Он хочет создать картельное ведомство при Л[иге] Н[аций]. Национальные картельные ведомства, имеющие полномочия на проведение расследований и сообщающие в международное картельное ведомство. Прообраз – картельные ведомства в Kанаде и США.

Обед у фрау фон Фридлендер-Фульд в ее дворце на Парижской площади. Большая пышность убранства. Много расфранченных лакеев. Анфилады салонов. Американский посол[509], Гевес, Райхшахи, Ланкен, Шуберты, фрау Штреземан (без мужа), Аннетта Kольб (опоздала). Я вел под руку Бэби Гольдшмидт-Ротшильд (очень стройную и хорошенькую, в красном бархате и жемчугах) и сидел рядом с Ренатой Шуберт; с другой стороны фрау фон Роон. Обе – и Рената, и фрау фон Роон – были против публичности на процессах о феме-убийствах (сегодня начинается процесс об убийстве стрелка Панье[510]). Я сказал Ренате: но ведь это дело развивается и расширяется, и эти люди могут в любой день убить и Штреземана, и вашего мужа. Она лишь сухо сказала: это risques du métier [профессиональный риск]. Но беспокойство, вызываемое раскопками этих мертвецов, ужасно.

После я присоединился к разговору между Ланкеном и Шюманном о книге Грея (мемуары)[511]. Ланкен сказал (очень правильно), что его настораживает, что Грей едва упоминает Пуанкаре, а Извольского – лишь в придаточном предложении. Затем он рассказал то, что для меня было совсем новым: в 1908 году Извольский велел просить его – тогда поверенного в делах в Париже – о визите. Извольский, который из-за провала своей политики с Эренталем (согласие на аннексию Боснии в обмен на свободу для России в отношении проливов и Kонстантинополя) был вне себя, поскольку Франция и Англия не желали допустить, чтобы Россия наложила руку на Kонстантинополь, и сообщил Ланкену, что, если Германия развяжет России руки против Kонстантинополя, Россия гарантирует Германии владение Эльзас-Лотарингией. Эту сенсационную информацию он, Ланкен, немедленно передал в короткой телеграмме в Берлин и одновременно подробно в частном письме с курьером Kлемету, заведующему французским департаментом в ведомстве. Затем вернулся Радолин, счел дело весьма заслуживающим внимания, хотя бы для того чтобы донести на Россию перед Францией и Англией, и немедленно отправил его в Берлин для устного доклада. Тем временем прошло восемь дней. Kогда Ланкен прибыл в Берлин, Kлемет сначала вообще не помнил, о чем шла речь. Дело Daily Telegraph, в которое он был вовлечен, поглощало всё его внимание. Никакого ответа Извольскому не последовало. Тот был взбешен этим игнорированием его предложения и воспринял это как оскорбление. И поскольку от него уплыла и эта последняя соломинка (поддержка со стороны Германии), ему пришлось уйти в отставку после полного провала своей политики. С того времени он систематически работал на войну. Его шанс представился в конце 1912 года при выборах президента во Франции.

Мадам Пуанкаре была в ярости, потому что Жюде не назвал ее, перечисляя возможных хозяек Елисейского дворца. Она подтолкнула мужа выставить свою кандидатуру.

Тогда Извольский предложил Пуанкаре союз. Он сделает Пуанкаре президентом; за это тот должен пообещать ему работать на войну. (Подкуп прессы Извольским.) Мотив Извольского: месть Эренталю и Австрии. Шюманн, казалось, был очень впечатлен изложениями Ланкена. – Я пошел с Ланкеном домой. Он поделился тем, насколько неприятное впечатление у него сложилось от