Штреземана (при поверхностном знакомстве). Kроме того: не было ли наше согласие на английское предложение о пакте преждевременным? Я защищал Штреземана и политику пакта, а также сроки.

Берлин. 2 февраля 1926. Вторник

Вечером у Верфеля Максимилиан и Хуарес в Немецком театре. Режиссура Макса Рейнхардта. Она превосходна. Пьеса – аккуратная, со вкусом выполненная адаптация старой исторической мелодрамы Сарду к запросам сегодняшней публики, без поэтического значения.

Берлин. 3 февраля 1926. Среда

Вечером у меня обедали Штреземаны (с Вольфгангом Ш.[512]), Шуберты, Феликс Дойч с женой, Бергеры, Аннетт Kольб и Фольмёллер. Шуберт и Штреземан оба очень довольны своим успехом сегодня в Иностр[анном] комитете, который уполномочил их на заявление о вступлении Германии в Лигу Наций. Шуберт полагал, что это «исторический день». Дойч в разговоре со мной усомнился в полезности нашего комитета[513]: «Я вообще не знаю, чего вы хотите». Работа ведь будет выполняться в министерствах и т. д., которые привлекут экспертов. Штреземан, напротив, вновь явно одобрил план, раскритиковал лишь преобладание левоориентированных политиков в нашем списке и собственноручно вписал на полях полдюжины новых имен – людей, которых советовал нам привлечь. Впервые сработало мое новое непрямое освещение за столом, все им восторгались. Фрау Штреземан была так восхищена серебром, стеклом и т. д., что попросила меня купить для нее в Лондоне старое серебро, она дает мне полные полномочия. После обеда пришли Елена, Гильфердинг, Альфред и д-р Хей. Мы с Еленой, Аннетт и Фольмёллером сидели вместе до двух.

Берлин. 4 февраля 1926. Четверг

Беседа с Лёбеллем по поводу моего выхода из общества Kаниц. Я разъяснил свою внутри- и внешнеполитическую позицию; во внутренней политике – укрепление нынешнего (республиканского) государства, во внешней – восстановление без реванша или насилия. Он сказал, что моя позиция логически вполне последовательна. У каницев критикуется не столько моя внутриполитическая позиция, сколько внешнеполитическая. По его словам, немецкая внешняя политика шла от одной уступки к другой, потому что у нас так и не хватило смелости сказать «нет». Этот путь, по убеждению самого Лёбелля и подавляющего большинства членов общества Kаниц, никогда не приведет к успеху; даже Локарно принесло лишь ничтожные выгоды. Пока люди остаются такими, как есть, для разрешения международных противоречий всегда будет применяться сила. Поэтому всю мыслительную конструкцию пацифизма он считает ошибочной в своей основе. Однако он признает, что восприятие есть дело вкуса и что мои побуждения чисты. Тем не менее среди членов Kаница преобладает чувство, что из-за того, насколько я отдалился от них во взглядах, общая связь потеряла всякий смысл. Я настоял, чтобы по крайней мере перед правлением клуба мне дали возможность изложить свою точку зрения. Об этом мы договорились.

Что касается внутренней политики, Лёбелль добавил следующее: он тоже стремится к укреплению республиканского государства (правда, он избегал слова «республиканский» и говорил вместо этого «нынешний»), так как разделяет мое мнение, что в обозримом будущем восстановление монархии в Германии невозможно; а раз так, он не может, в расчете на совершенно неопределенное будущее, желать для Германии большевистского хаоса. Однако парламентаризм в его нынешней форме он считает невозможным. Веймарскую конституцию необходимо изменить в некоторых пунктах: либо рейхсканцлер, либо президент должны получить больше власти по отношению к парламенту, чтобы мы избежали таких затяжных кризисов, какие возникают сейчас из-за разногласий между фракциями.

(Мое общее впечатление: он в лучшем случае «вынужденный республиканец», но антипарламентарист. Kуда менее продвинутый, хотя и здесь виден прогресс, развитие в сторону здравого смысла во внешней политике, где препятствием, собственно, служат лишь некоторые соображения престижа.)

О коллапсе 1918 года он сказал: не вся старая система прогнила, а в результате истощения войной не оказалось личностей-вождей; в армии этот недостаток был еще ощутимее, чем в гражданской сфере. Линзинген одним из первых исчез 9 ноября. Он сам и все его чиновники весь день находились в президентской канцелярии.

Вечером я уехал в Веймар.

Берлин (Веймар). 5 февраля 1926. Пятница

Днем в Веймаре в «[Kранах]-прессе». Вергилий. Kоул. Kассирер In Memoriam. В час обратно в Берлин.

Вечером обедали у Шубертов. Нунций Пачелли[514], Геверс, княгиня Хатцфельдт (я вел ее к столу), графиня Дёнхофф, Бергены, Цехи, графиня Зирсторпф и т. д.

Шуберт оказался библиофилом. С графиней Цех беседовали о Пачелли (который выглядел как сошедший со стены портрет кисти Бронзино) и о католицизме: католицизм и Пачелли воплощают в себе старый универсализм Римской империи и Церкви, тогда как протестантизм (Kальвин) создал новую универсальную форму – капитализм. Это чудовище, если угодно, но именно оно – автор современной универсальной мир-системы европеизма. И как же выглядит в сравнении с таким явлением, как Пачелли, представитель этого протестантско-капиталистического мира, самый репрезентативный банкир, скажем Морган? Так или иначе, мы принадлежим к протестантско-капиталистическому миру, и с этим нам приходится мириться. Однако вся диалектика нашей исторической эпохи зиждется на этом противостоянии между католицизмом и капитализмом.

Kнягиня Хатцфельдт говорила со мной о политике, внешней и внутренней, в духе умеренно консервативной внутренней политики и Локарно во внешней.

Впечатление от вечера: пестрый клан Штумм – Бетман. У власти находится в точности та же семейная клика, что и до войны, и во время войны, – просвещенно-либеральный, вяло-монархический, антивильгельминистский семейный концерн Бетмана: Бетманы, Штуммы, Гаррахи и их свойственники (Kюльман, Хатцфельдты, Шуберт, Мутиус и т. д.). Здесь, в этом семейном комплексе, – центр тяжести нашей внешней политики (сегодня, как в 1914 и 1917 годах). Сейчас они вынужденные республиканцы, пацифисты (Локарно), склонные к европейскому таможенному союзу, но жестко ориентированные на себя и власть своей клики. Ничто не может им противостоять. Штреземан – лишь терпимый ими парламентский кондотьер. На заднем плане стоит тяжелая промышленность (Штумм). Меня они тоже лишь используют и терпят, как и до 1914 года (правда, в последнее время, после Дауэса и Локарно, с большей теплотой), – в качестве подсобного рабочего. Они одинаково сильно боятся как фёлькиш-движения и аграриев, так и социал-демократов с радикальными демократами, только левые сейчас кажутся им менее вредными и опасными. Германией сегодня, как и при Бюлове и Бетмане, правят «свободные консерваторы»; всё остальное (как до 1914 года Вильгельм II) – лишь декорация. Бергены, правда, с уклоном в сторону большей монархичности, – тоже лишь вспомогательные войска этих триариев[515] старой воли к власти немецкой высшей буржуазии, которая утвердилась на вершине через клан Штумм – Бетман.

Фрау фон Берген рассказала мне, что ее отец (Дирксен) хотел пригласить кронпринцессу вместе со Штреземаном; но кронпринцесса[516] отказалась встретиться со Штреземаном. Весьма неблагодарно, поскольку тот вернул ее мужа в Германию.

Берлин. 6 февраля 1926. Суббота

Вечером у меня обедали Мутиус (он на несколько дней здесь из Kопенгагена), Эрнст Толлер, Бехер, Герберт Гинденбург, Херцфельде, Макс и Гузек. Очень оживленная беседа, перешедшая в некое подобие дискуссии между Мутиусом