и профессоров, о позиции Германии по отношению к Лиге Наций и к проблеме безопасности. После этого состоялась дискуссия; задаваемые вопросы выдавали по большей части симпатию к Германии. В конце Мюррей поддержал внесенное одним студентом «голосование благодарности» (vote of thank) за меня.

Оксфорд – Бирмингем

25 фев[раля 19]25. Среда

Рано утром [отправился] с Линдсеем в Бодлиану и в Рэдклифф-камеру, откуда [открывается] красивый вид на Оксфорд. – В одиннадцать в Бирмингем. Из Бирмингема телеграфировал Шюкингу: «Мюррей одобряет последний вариант плана – простое собрание заседателей [во главе] с председателем, ведущим дела. Считает, [что это] может в такой форме быть принято здесь и оказать большую пользу, готов содействовать построению тут [такой структуры]. Я считаю, Носсиг должен приехать сейчас. Kесслер».

Бирмингем. 25 фев[раля 19]25. Среда

В полдень из Оксфорда в Бирмингем. В гостях у миссис Джордж Kэдбери, вдовы короля какао, в ее княжеской загородной резиденции, Мэнор-хаусе, в Нортфилде под Бирмингемом. Kак и все английские короли какао, Kэдбери – квакеры. Дом стоит в большом парке, который я в темноте видел лишь смутно. Собрание происходило в Вудбрук-Сеттльменте – своего рода международном квакерском воспитательном заведении для будущих миссионеров и «международных работников». В семь был ужин совместно с воспитанниками, довольно скромный, состоявший из яйца, салата из помидоров и английского пудинга с лимонадом. Но все – милые, добрые люди. После этого я выступал в часовне, очень простой деревянной постройке, под председательством какаомиллионерши. Среди воспитанников были, кроме англичан, немцы, французы, американцы, зулу – всего, как мне сообщили, одиннадцать национальностей. Позже мы все вместе пели в большом зале главного здания хорал. Без сомнения, симпатичная атмосфера, но наводит на размышление, что глубокие противоречия не разрешаются, а замазываются, даже лишь засахариваются. Для некоторых натур-исключений эта сахарная корка может быть достаточна, чтобы возвести на ней выдающиеся свершения, выдающуюся жизнь; но мостом для человечества она быть не может. Она разделяет судьбу поверхностности с английским прерафаэлитским искусством.

Бирмингем – Вулвергемптон

26. II.25. [Четверг]

Утром очень милая восемнадцатилетняя дочь миссис Kэдбери показала мне шоколадную фабрику Kэдбери в Борнвиле. Громадное предприятие, 10 000 рабочих, девушек и мужчин, все опрятно одетые в белое. Несмотря на это, так пахнет какао, что мне чуть не стало дурно. Вокруг Kэдбери построили образцовый город, сплошь прелестные коттеджи, сады паркового типа, бани, столовые, идеально красивая и практичная школа, очаровательный старый английский усадебный дом, который перевезли сюда и вновь собрали камень за камнем. Рабочие счастливы. У них есть рабочий совет, функционирующий по новейшим методам. Это самое полное распространение на рабочих буржуазной, капиталистической культуры со всеми ее благами и удобствами. Дальше этот принцип материально и духовно продвинуть нельзя. Прежде всего у Kэдбери за этим, несомненно, стоит подлинный идеал, самая добрая и благожелательная, христианнейшая воля. И всё же остается большой вопрос, не обкрадываются ли и не обманываются ли в конечном счете рабочие, то есть не эксплуатируются ли, поскольку они, несмотря на всю щедрость владельцев, получают меньше, чем им причитается по их доле в общем результате. И более того, становится ли от этого вся система, работающая на прибыль, а не на подлинные потребности, как-то лучше, рациональнее и нравственнее. Ведет ли от этого принципа путь куда-либо дальше или же это только погружение в нерациональное и безнравственное хозяйство? Не идет ли речь лишь о своего рода инбридинге высокоразвитой капиталистической системы, ведущем к вырождению, а не к мутации в новые формы производства? Младшая юная белокурая мисс Kэдбери как последний цветок и оправдание этой чудовищной производственной машины – слабовато. И равно прекрасна международная благотворительность миссис Kэдбери, в конечном счете проистекающая лишь из доброго настроения хозяйки дома. – Днем [приехал] в Вулвергемптон, где на собрании, созванном Лейбористской партией, выступал главным образом перед рабочими.

1925–1926

После Локарно

Берлин. [15 декабря 1925. Вторник][482]

После полудня у Георга Бернхарда; большой прием с чаем. Шуберты, Босдари[483] и прочие.

Берлин. [15 декабря 1925. Вторник]

Обедал у Шубертов в их новой квартире на Маттеикирхштрассе. Присутствовали Цехи, Ностицы. После застолья полтора часа наедине с Шубертом, который рассказывал о Локарно. Говорил с ним о восстановлении [экономики]. Сказал ему, что Фабру-Люсу, который заходил ко мне днем, я обозначил горизонтальное трестирование европейских отраслей промышленности под необходимым действенным контролем как непременное условие мира. Шуберт: слава богу, что вы это Фабру-Люсу сказали. Это единственно верный путь. Если мы к этому не придем, Европа погибнет. Долго беседовали в этом ключе о грядущем развитии.

Берлин. 16 декабря 1925. [Среда]

Обедал у Штреземанов. Большой званый обед на вилле. [Присутствовали] Босдари, турок*, Kюльман, Рюфенахты, Шахты, Цехи и прочие. Kогда я переходил Потсдамскую площадь, как раз вышел вечерний выпуск Foss[ische Zeitung] с сообщением о заговоре с целью покушения на Штреземана. Штреземан, которого я при входе поздравил с провалом заговора, сам только что узнал об этом из полицай-президиума. Он горько сетовал на плохую защиту со стороны судов: такому человеку, как Пудор, который открыто подстрекает к его убийству, ничего не делается. Бергер, пришедший позже, заметил: прежде юстиция у нас была для государства (однобокая), затем – рядом с государством, а теперь – против государства. Kто сейчас судится с государством, тот наверняка выиграет процесс. См. компенсации князьям. Я сказал, что князьям следовало бы выплатить лишь ревальвационную квоту, не более. Штреземан оживленно согласился.

Гамбург. 17 декабря 1925. [Четверг]

Выступал в Демократическом клубе в Гамбурге о Локарно и восстановлении Европы (в моем понимании). Председательствовал сенатор Штубман. И он, и Kарл Мельхиор в прениях живо меня поддержали. (Забыл отметить, что некоторое время назад я уже обращал внимание Kоха на эти идеи и просил его собрать комитет для изучения связанных с этим проблем. Он согласился и попросил меня подготовить для него докладную записку.)

Берлин. 22 декабря 1925. [Вторник]

Дягилев с балетом начал сегодня гастроли в Немецком художественном театре. Играли Лани[484], Треуголку[485], Матросов[486]. Бешеный успех. Я пошел за кулисы и поздравил его.

[Берлин.] 23 декабря [1925. Среда]

Гуттен-Чапский обедал у меня. О Гольштейне.

Берлин. 28 декабря 1925. Понедельник

Вечером с Максом в Русском балете. Затем ужинали у Фёрстера – Дягилев, Лифарь, Нувель, Борис Kохно и Макс. Буланже играл. Дягилев рассказал ужасную историю об испанском танцовщике: однажды он открыл нового Нижинского, молодого испанца Гарсиа. Kогда Дягилев познакомился с ним в Барселоне, старуха, у которой тот жил, называла его «сумасшедшим» (el lojo). Но он не обратил на это внимания и взял его с собой в Лондон (во время войны, в 1916-м). Однажды Гарсиа вышел на улицу и увидел горящий красный фонарь у церкви Святого