при этом с юмором и сильной рукой. В дискуссии особенно проявилось желание, чтобы «Рейхсбаннер» выполнял не только отрицательную работу (защита республики от покушений монархистов), но и положительную: просветительская деятельность в своих рядах, распространение исторических знаний, подрывающих официальную историческую ложь, информационное дело, газетная корреспонденция. Старый Пойс требовал определения позиции по отношению к пацифизму, что, правда, вызвало сильные возражения со стороны Рённебурга и Kюрбиса (Kиль). Я потребовал (формулируя осторожнее) разъяснений по внешней политике, так как республиканские партии в ней едины. Герлах настаивал, чтобы как можно скорее был выдвинут общий кандидат от трех республиканских партий на президентских выборах. Хёрзинг сообщил в докладе, что «Рейхсбаннер» получил 4,5 миллиона письменных заявлений, его действительная численность (при неизбежных потерях) может оцениваться в 3 миллиона. 32 округа, которые в ближайшее время будут обеспечены генеральными секретарями и персоналом. Правление (10 человек) состоит из 7 социал-демократов, 2 демократов, 1 члена центра. Слабостью мне кажется пока очень вялая поддержка со стороны центра. Сегодня вечером на заседании комитета присутствовал лишь один член центра; человек, мне до сих пор совершенно неизвестный. Сегодня ночью приезжает Вирт и выступает завтра. Хёрзинг признал, что дело с центром в некоторых округах еще встречает трудности; но союзы Виндтхорста[480] присутствуют повсюду, в особенности в Kёльне и Берлине. Весьма неприятное впечатление произвел на меня Рённебург (мой предшественник в Северной Вестфалии): уменьшенное и подержанное издание Штреземана с тем же митинговым национализмом. «Национал-либерал», который, собственно, должен бы состоять в Немецкой народной партии.

Ночью в двенадцать выехал в Лондон.

Лондон. 22 февраля 1925. [Воскресенье]

Вечером (через Флиссинген) прибыл в Лондон.

Лондон. 23 февраля 1925. [Понедельник]

Утром у Дюфура. Он рассказал о долгом разговоре с Гарвином. Тот стремится к тройственному немецко-англо-французскому пакту о гарантиях как к точке кристаллизации, к которой затем могла бы прирасти примиренная Европа. Гарвин говорил об этом Остину Чемберлену, и тот не возражал. Антифранцузские настроения здесь нарастают; но не прoнемецкие. Сейчас здесь меньше интересуются Германией, чем во время рурского конфликта.

Днем собрание в доме Чарльза Тревельяна. Обсуждался Женевский протокол. Тревельян при резкой критике выступил за него; равно как и миссис Суонвик; Петик-Лоуренс и Kлиффорд Аллен критиковали его еще резче. Аллен считал, что лучше держать дискуссию о нем открытой (не хоронить его), чем настаивать на его принятии нынешним консервативным правительством. Если он будет принят до урегулирования отношений с Россией, то существует опасность, что вся мирная организация и вместе с ней чрезвычайно ценные принципы, воплощенные в Женевском протоколе, будет разрушена и надолго скомпрометирована встречным российским ударом. Дискуссия выявила глубокое несовпадение мнений, существующее в Лейбористской партии по вопросу о практической позиции в отношении Протокола, хотя все признают его ценным исходным пунктом. Тревельян назвал самым мрачным пунктом зловещее сближение, происходящее при консервативном правительстве между Америкой и Англией и явно направленное против Японии: расширение базы в Сингапуре, планируемая концентрация британского флота в Тихом океане. Что за этим кроется? Он отвергает одностороннюю военную гарантию Франции со стороны Англии; согласился бы, и то лишь с большими оговорками, на тройственный пакт о гарантиях между Англией, Францией, Германией, но только при условии, чтобы была исключена любая вероятность антирусской направленности. Проблема отношений с Россией стояла для него в центре как важнейшая. Россия соприкасается с Англией в каждой точке мира и может, в случае чего, вести войну, чего о Германии сказать нельзя. Я произнес несколько слов, встреченных аплодисментами, об отношении Германии к Лиге Наций, Протоколу и пакту о гарантиях. – Очевидно, крыло Лейбористской партии, которое представляют такие люди, как Тревельян, Аллен, Петик-Лоуренс, опасается, что Англия через Протокол может быть насильственно втянута в войну против России (точно тот же аргумент, которым у нас оперируют Бюлов и Гаусс, выступая против вступления [Германии] в Л[игу] Н[аций]).

Оксфорд (Бейллиол-колледж)

24 фев[раля 19]25. Вторник

[Отправился] в Оксфорд, где вечером выступал с речью для «Союза за Лигу Наций»[481] и жил у магистра Баллиол-колледжа (Линдсея). В поезде встретил Гилберта Мюррея, который затем был на моем докладе. Мы обсудили комитет Носсига; он сказал, что Носсиг писал ему, но больше по поводу экономического комитета, и Уолтер Лиф был против, поскольку это выглядело как конкуренция «Международной коммерческой палате». Он объявил превосходным план политического комитета в том виде, в котором я его изложил; только он лично у консерваторов не persona grata, поэтому не знает, подходит ли, чтобы взять дело в свои руки. Я предложил Артура Бальфура, о котором Мюррей сказал, что он слишком стар для действий, но послужил бы хорошей декорацией. Роберт Сесил не подходит, потому что он в правительстве. О нынешнем правительстве Мюррей говорил очень пессимистично. Сам Болдуин вполне разумен, и во время его прежнего правительства кое-чего можно было от него добиться. Теперь же он пленник правого крыла (Эмери, Уортингтон-Эванс, Джойнсон-Хикс). Чемберлен порядочен, но «глуп» (stupid, то же выражение употребил о нем позже Линдсей) и склонен, когда его ум не справляется, уступать французам руководство, чтобы избежать трудностей. Мюррей не ожидает от него ничего хорошего. Позже он вернулся к неудачной беседе у Пармура, к «большому противоречию» (great controversy), и сказал, что всё объясняется, возможно, тем, что они с Пармуром говорили лишь о причинах, по которым Германия должна вступить в Л[игу] Н[аций], но не приглашали Германию вступить прямо; поэтому Штамер и Штреземан могли, пожалуй, с правом сказать, что приглашения вступить не последовало. «Но что касается первого пункта, у меня и у Пармура сложилось впечатление, будто мы за завтраком не говорили ни о чем другом!» Таким образом, он всё еще чрезвычайно болезненно переживает женевскую полемику и данное ему опровержение.

Живу в доме Линдсея в Баллиол-колледже в прекрасной комнате с примыкающей большой ванной; к сожалению, очень холодно. Перед обедом сидел с Линдсеем и его женой в кабинете; несколько раз входили студенты и разговаривали с ним или просили о беседе. Kонтакт между студентами и преподавателями здесь гораздо теснее, чем у нас. Неженатые профессора живут в колледже, и вечером вокруг каждого в его комнате собирается кружок молодых людей; совсем сократовский метод. Мы обедали в зале Баллиола, где потом состоялось собрание. Я сидел с Линдсеем и тремя или четырьмя профессорами (все в мантиях) на возвышении за почетным столом; студенты, также в черных мантиях, – внизу в зале за длинными узкими столами. Впечатление – слегка монашеское, клерикальное. Студенты едят в течение нескольких минут (максимум четверть часа), потом уходят. Поразительно, как мало шума производит общество за столом для собрания молодых мужчин. Совсем не так, как было бы в Америке, во Франции или у нас. После еды мы сначала пошли в общую гостиную, пока наверху убирали столы, затем я говорил, главным образом для студентов