равно как и Гаусс, потому что упоминание границы уже в некотором роде означает ее признание; поэтому в пакте о безопасности немецко-польская граница не должна упоминаться. Покрывающий все случаи, обязывающий договор о третейском суде ведь также обеспечивает защиту границы от немотивированных нападений.

Шуберт: совершенно невыносимы «элементы стабилизации» в Рейнской области, выдвинутые Полем Бонкуром сейчас, так неудачно, в самый центр всей проблемы безопасности. Статья 213 не содержит ничего о подобных «элементах стабилизации». Впервые их вводит принятый в Женеве протокол об осуществлении контроля Лиги Наций. И теперь мы уже на третьем этапе: сейчас в Женеве за закрытыми дверями, вероятно, обсуждается дальнейшее развитие этого планируемого установления. Мы ничего не знаем о том, что там происходит. Впервые ничего не просачивается. Но это вызывает тем большее недоверие. Гаусс: если Л[ига] Н[аций] разместит «элементы стабилизации» в Рейнской области, то есть введет новую, еще более неприятную форму военного контроля после того, как мы решили, что наконец от него избавились, это будет означать конец идеи Лиги Наций в Германии. Ни один человек тогда не захочет вступать в Л[игу] Н[аций], которая будет действовать только как инструмент принуждения союзников.

Я: что они хотели предложить Франции вместо «элементов стабилизации»? Гаусс и Шуберт: пакт о гарантиях. Я: всё это было бы не так трудно, если бы у нас не было глупых игр с добровольцами, спрятанными пулеметами и т. д. Мы, как овцы, предоставляли предлоги для собственного уничтожения. Шуберт: верно, но сейчас, когда они надеются принудить Секта к тому, чтобы он прекратил всё это, французы (Поль-Бонкур) выдвигают на передний план новую форму военного контроля. Тут можно понять, что Сект говорит: да, ведь всё равно ничего не помогает. Что я ни делаю, союзникам недостаточно. И как раз правительство Лютера представляет особенно благоприятный шанс для заключения пакта о гарантиях. Гораздо лучше, если его заключит правое правительство, чем левое, потому что тогда и правые будут им связаны. Но очень сомнительно, что правительство Лютера продержится долго. Предстоят тяжелейшие внутренние битвы, в которых правое правительство может пасть. Поэтому необходимо спешить. На этом закончилось это бесконечное обсуждение, о котором Шуберт при прощании сказал мне: мой визит был самым долгим со времени его вступления в должность. – Вечером у меня в Автомобильном клубе ужинали генерал Малькольм и Белл из Трансфертного комитета.

Берлин. 20 фев[раля 19]25. Пятница

Днем чай у Альберта Эйнштейна, который в ближайшие дни уезжает в Аргентину. Kроме меня, французский полковник [Мюраур], начальник химического отдела Союзной военной инспекции. Он сказал, что в химической промышленности в Германии всё в порядке; не может быть и речи о том, что она производит отравляющие газы или как-либо не приведена полностью в состояние, соответствующее мирному времени. Статья Моргана содержит много чепухи. Он написал ее, очевидно, только чтобы сделать себе рекламу. Эйнштейн сказал, когда я заговорил о его успехах, что ему просто повезло больше, чем другим; он знает ряд ученых, которые имели точно такое же интеллектуальное право на великие открытия, как он; им просто меньше везло. Я: но у него, кажется, всё же есть некое особое чутье, которое угадывает, где находится дыра, выводящая из проблемы на свет. С французским полковником он беседовал о научных проблемах. Затем в рейхстаге я говорил с Германом Мюллером и Лёбе, которые постановили, что социал-демократы не будут участвовать в комитете Носсига, поскольку не могут заседать в одном комитете с немецкими националистами; они запретили своим людям в стране, каким бы ни был случай, сотрудничать с немецкими националистами; поэтому руководители не могут заседать с ними в одном комитете. Я спросил Лёбе, не хочет ли он выйти. Он ответил: вероятно. После ужина – к Гильфердингу, чтобы еще раз обсудить с ним это дело. Я сказал, что вовсе не обязательно создавать прочно организованный комитет, который бы принимал решения и посылал людей представлять эти решения за границей. Это целиком дело регламента, который группа себе даст. Достаточно составить список имен ведущих политиков и экономистов, которые объявили бы о своей готовности в случае необходимости встречаться с ведущими политиками и экономистами других стран и обсуждать актуальные проблемы: нечто вроде списка заседателей, как список судей в Гааге, из которого председатели национальных комитетов и всей организации могли бы выбирать людей. Это Гильфердингу показалось разумным, и он обещал завтра утром еще раз поговорить с Германом Мюллером и Лёбе, с которыми я тогда тоже снова поговорю на пути в Магдебург. Однако Гильфердинг дал понять, что социал-демократы не хотят с помощью этого комитета способствовать установлению немецкими националистами международных связей. Он сказал: эти люди – конъюнктурные пацифисты, которые только и ждут возможности опять наброситься на другие страны, – хотят теперь, чтобы социал-демократы выдали им нечто вроде аттестата. Зачем социал-демократам держать им стремя? Kроме того, он опасался, что социал-демократы, над которыми всё еще тяготеет их позиция во время войны, из-за этого сотрудничества с немецкими националистами вернут себе репутацию «социал-империалистов кайзера».

Магдебург. 21 фев[раля] 1925. Суббота

Утром в министерстве у Хеммена и Цехлина, у которого я попросил материалы о Польше и коридоре. Ненужность коридора как «выхода к морю» для Польши следует, по Цехлину, из цифр ввоза и вывоза. Экспорт Польши через Данциг составляет лишь 4–6 % ее общего экспорта, а ее импорт через Данциг – лишь 8–10 % ее общего импорта. Торговля с Германией, Австрией, Чехословакией, Румынией, равно как и с Францией, идет через сухопутную границу. Только военные материалы идут через Данциг. Хлопок (для лодзенских фабрик) без исключения – через Бремен (потому что сортировка и т. п. на бременской хлопковой бирже традиционна и незаменима). – Днем – в Магдебург на день «Рейхсбаннера». В пути с Германом Мюллером и Лёбе обсуждал вопрос об их вступлении в комитет Носсига в том ключе, в котором вчера обсуждал это с Гильфердингом. Они согласились примкнуть к своего рода списку заседателей, но при условии обсуждения с Брайтшайдом. Лёбе сказал мне, что у него лично вообще не было сомнений по поводу вступления. Но Брайтшайд резко высказался против, и Мюллер присоединился к нему по внутриполитическим причинам. Очевидно, Брайтшайд, раздраженный тем, что Носсиг его обошел, саботировал дело. Kонечно, было очень глупо со стороны Носсига пытаться его устранить! – С Герлахом и Гузеком поужинал в «Магдебургер Хоф» (блаженной памяти! моя квартира во время революции) и затем [отправился] на заседание комитета «Рейхсбаннера» в «Белом медведе». Хёрзинг представил доклад и вел заседание. Он необразованный человек, но мужчина, причем мужчина, который знает границы – собственные и границы возможного для своей организации; хитрый, осторожный, с бычьей энергией и целеустремленностью. Он говорит на окрашенном диалектом, пролетарском немецком – языке унтер-офицера, но с юмором и ловко. Оттенок трактирщика: по фигуре широкий, короткий, четырехугольный, грубый чурбан,