могла закрыть его собой, когда это понадобится больше всего.

Но могла готовиться иначе — к моменту, когда его привезут. К тому, каким он будет. Или каким уже не будет. К возможности, что человек, которого она любит, посмотрит на неё глазами, в которых не окажется узнавания. А может — будет ненависть.

Китнисс встала и начала одеваться. Сон всё равно не шёл. Лучше вымотать тело в тренировочном зале, чем лежать и пережёвывать то, что может пойти не так. А потом рухнуть на кровать и провалиться в тяжёлый, тревожный сон.

Они идут за тобой, Пит, думала она, шагая по пустым коридорам. Лучшие, кто у нас есть. Финник поведёт их. Он знает, как это — любить того, кого забрал Капитолий.

Зал в этот час был пуст. Китнисс взяла лук, встала перед мишенями.

Просто продержись ещё немного. Ещё три дня. Потом мы будем вместе — что бы это теперь ни значило.

Стрела вошла в центр. Потом ещё одна. И ещё.

Она будет готова. К чему бы то ни было.

Глава 5

Впервые за недели его вывели из камеры.

Пит шёл по коридору между двумя охранниками, и тело двигалось само — послушно, отработанно, как и положено «исправившемуся». Глаза в пол. Плечи опущены. Никаких резких жестов. Правильная картинка — именно такая, какую им хотелось получить.

Внутри же всё было иначе. Внутри он считал шаги, запоминал повороты, отмечал камеры. Спокойно, без усилия — как будто не делал ничего особенного. Навык, который не принадлежал ему изначально, но необъяснимым образом врос в него, как собственное дыхание.

Левый поворот. Двенадцать шагов. Правый. Лифт — вверх. Значит, камера и правда сидела глубоко под землёй. Ещё коридор — шире, выше, со «чистым» светом. Здесь уже не прятали ни сколов, ни трещин: сюда водили тех, кого показывают.

Дверь с надписью «Гримёрка». Внутри — яркий свет, зеркала, кресла, как в салоне. И люди.

Вения стоял у кресла, раскладывая инструменты по порядку, как хирург перед операцией. Когда дверь открылась, он поднял голову — и на долю секунды лицо дрогнуло. В глазах мелькнуло узнавание, испуг, боль… и тут же всё схлопнулось. Нейтральное выражение сменилось радостной маской так быстро, что Пит мог бы решить: показалось.

— Пит! — Вения улыбался слишком широко. Голос звенел неестественной веселостью. — Как я рад тебя видеть! Садись, садись… работы — выше крыши.

Охранники отступили к двери. Пит сел.

Вения работал молча — почти противоестественно для человека, который раньше не мог прожить минуты без болтовни о трендах, вечеринках и том, кто в чём вышел на премьеру.

Руки касались лица Пита осторожно, почти бережно. Основа. Корректор. Спрятать синяки. Пригладить следы от электродов на висках. Движения — точные, выученные, без лишних пауз.

Но Пит видел то, чего не было в зеркале. Пальцы дрожали, когда Вения касался особенно тёмной тени под глазом. Взгляд уходил в сторону, как только их глаза встречались в отражении. Плечи были напряжены — плечи человека, который держится за ремесло, чтобы не развалиться.

Это был тот же Вения, что готовил его к Играм. Восхищался кожей и волосами, плакал, когда они с Китнисс вернулись живыми. Человек, который — насколько вообще мог — по-своему заботился о простом трибуте из захолустного дистрикта.

И сейчас этот человек смотрел на то, что осталось от Пита Мелларка, и делал вид, будто всё нормально.

— Тебе идёт этот оттенок, — выдавил Вения, накладывая румяна. Голос — светский, беззаботный, чужой. — Сразу… здоровее выглядишь.

«Здоровее», подумал Пит. После недель боли и яда.

Вслух он ничего не сказал. Только кивнул — ровно, без эмоций.

— Спасибо, Вения.

Кисть на миг зависла в воздухе. Затем Вения продолжил — и движения стали ещё более деревянными.

Он знал. Конечно же знал. Весь Капитолий — да что там, весь Панем — слышал, что делают с пленниками в «Центре восстановления». Но знать и признавать — разные вещи. Проще говорить о румянах и оттенках. Проще прятаться за «профессионализмом». Проще не задавать вопросов, ответы на которые не вынесешь.

Система держалась не только на страхе. Она держалась на добровольной слепоте. На миллионах людей, которые каждый день выбирали не смотреть туда, куда смотреть страшно.

Когда Вения закончил, он отступил на шаг и окинул Пита взглядом.

— Вот, — произнёс он тихо. — Почти как новенький.

Пит посмотрел в зеркало.

Грим прикрыл худшее — синяки, ссадины, болезненную бледность. Но он не мог вернуть блеск в глаза. Не мог наполнить запавшие щёки. Не мог стереть тень, поселившуюся во взгляде.

Он выглядел как человек, переживший кошмар. И грим только подчёркивал это — как свежая краска на стене дома, в котором давно никто не живет.

— Спасибо, — повторил Пит.

Вения приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то простое, человеческое. На секунду глаза стали такими, какие бывают у людей, которые видят правду и не знают, что с ней делать. Потом он закрыл рот, отвернулся и принялся складывать кисти в чехол — аккуратно, методично, спасаясь в привычной рутине.

— Удачи на интервью, — бросил через плечо. — Ты… справишься.

Дверь открылась. Вошёл доктор.

Вения так и не поднял головы. Он продолжал укладывать инструменты, будто от точности его движений зависела жизнь, что, впрочем, было недалеко от истины.

— Сегодня у вас важная задача, мистер Мелларк.

Доктор говорил спокойно, ровно — как преподаватель, который объясняет новую тему. Они сидели в маленькой комнате рядом с гримёркой: только вдвоём, без охраны. Доктор не боялся Пита. Считал, что тот «уже не опасен».

— Вы выйдете на интервью к Цезарю Фликерману. Весь Панем будет смотреть эту передачу.

Пит кивнул. Не спросил «зачем». Знал.

— Расскажете о своём печальном опыте общения с повстанцами. О том, как вами манипулировали. Осудите их. Призовёте к миру.

— А Китнисс?

— Мисс Эвердин — символ восстания. Вы объясните, что она такая же жертва, как и вы.

Ложь, подумал Пит. Ложь в чистом виде.

Вслух он произнёс, как учили:

— Я понимаю.

Доктор улыбнулся.

— Если вы справитесь хорошо, мы прекратим процедуры. Вы сможете жить нормальной жизнью.

Ещё одна ложь. Такая же ровная. Такая же уверенная.

Пит опустил глаза и кивнул.

— Спасибо, доктор. Я сделаю всё, что нужно.

Путь до студии занял несколько минут. Пит шёл между охранниками и продолжал собирать детали в голове: три поста — по двое на каждом. Камеры