Хэймитч только кивнул.

Ролик разошёлся по Панему в тот же день — через подпольные каналы, через людей, передававших запись из рук в руки, через взломанные трансляции.

К вечеру в Тринадцатый посыпались первые сводки. Люди слушали. Люди верили. В Восьмом рабочие остановили фабрику. В Шестом сорвали работу узла. В Одиннадцатом вспыхнул стихийный митинг, который миротворцы разгоняли до самого утра.

Коин была довольна. На совещании она говорила о «переломе», о «мобилизации», о «успехе».

Китнисс сидела в углу и молчала. Её слова, её боль превратились в цифры, в диаграммы, в строки отчётов.

Она не жалела. Каждое слово было правдой. Но что-то внутри закрылось, как тяжёлая дверь. Она отдала миру то, что принадлежало только ей и Питу, — и теперь это работало как оружие.

Так устроена война, подумала она. Ты отдаёшь себя по кускам, пока не начинаешь бояться, что от тебя ничего не останется.

Вечером Хэймитч нашёл её в коридоре у тренировочного зала.

— Есть информация, — сказал он тихо, оглянувшись. — Мой человек в Капитолии вышел на связь.

Китнисс замерла.

— Он жив. Его держат в месте, которое называют «Центром восстановления». Подземный комплекс где-то под городом. — Хэймитч помолчал. — Над его разумом работают специалисты. Они пытаются переломить память. Сделать из него то, что им нужно.

— Хайджекинг, — сказала Китнисс.

— Да.

Она закрыла глаза. Она знала это с той секунды, как Сноу произнёс «реабилитация». Знала — и всё равно надеялась, что ошибается.

— Сколько времени у нас есть?

— Мой контакт говорит: он держится. Они удивлены. Но… — Хэймитч запнулся. — Никто не держится вечно. Недели. Может, месяц. Скорее меньше.

Китнисс сглотнула ком.

— Или уже поздно, — выдохнула она.

Хэймитч не ответил. И это было ответом.

— У нас есть план?

— Собираем. Нужна схема комплекса, иначе мы там ослепнем. Нужен отвлекающий манёвр. И нужны люди, которые рискнут.

Он достал помятую карту Капитолия.

— Пойми, Китнисс: обычный отряд там ляжет в первую минуту. Но Пит… — Хэймитч постучал пальцем по бумаге. — Он оставил «крошки». Его маршрут перед задержанием, точки столкновений — это не просто паника и бег. Если смотреть на это по-взрослому, складывается ощущение, будто он прореживал оборону, выбивал самых опасных, открывал слабые места. Даже если сам не называл это так. Мы пойдём не просто спасать его — мы пойдём по следу, который он выжег в защите Сноу.

— Я готова, — сказала Китнисс.

— Знаю, — ответил Хэймитч и посмотрел на неё тяжело. — Только решать не тебе. Коин не отпустит свою Сойку на самоубийственную вылазку.

— Тогда я пойду без её разрешения.

Хэймитч демонстративно уткнулся в карту, но Китнисс видела: плечи у него напряжены. Они оба понимали правила: для Коин Сойка ценнее как легенда, чем как живой человек. Безопасность Тринадцатого ощущалась клеткой — просто стены здесь бетонные, а не золотые. И Хэймитч со своей вечной настороженностью оставался единственным, кто понимал: ей нужно действовать, а не позировать.

Ночью Китнисс снова пришла в тренировочный зал.

Она начала с груши — била, пока костяшки не загорелись знакомой, отрезвляющей болью. Удары отдавались в плечах тупым жаром, но эта боль была понятной и управляемой. В отличие от того, что случалось в студии, здесь всё было настоящим: сопротивление материала, тяжёлое дыхание, пот.

Потом она взяла лук. Мишени на другом конце зала падали одна за другой. Китнисс не считала выстрелы. Ритм — достать стрелу, натянуть тетиву, выдох, выстрел — стал единственным способом приглушить хаос в голове. С каждым попаданием она представляла, как решимость становится такой же прямой и острой, как древко стрелы.

После — бег. Круг за кругом по периметру зала, пока лёгкие не начали гореть, пока ноги не налились свинцом.

Она не знала, к чему готовится: к операции, к войне, к моменту, когда увидит Пита — и он посмотрит на неё глазами, в которых не будет узнавания.

Неважно. Она будет готова.

Где-то в Капитолии, в бетонной коробке под землёй, человек, которого она любила, боролся за право остаться собой. Пока она не могла быть рядом. Не могла защитить его. Единственное, что могла, — становиться сильнее к тому дню, когда сможет.

Я знаю, что они с тобой делают, думала она, снова и снова вколачивая кулаки в грушу. Я знаю. И я приду за тобой.

Удар. Ещё. Ещё.

Только не дай им забрать тебя целиком. Не дай стереть то, что между нами.

Кровь капала на серый бетон, но Китнисс не останавливалась. Внутренняя боль была сильнее — и ей нужно было хоть чем-то её заглушить.

Глава 4

Вызов пришёл в шесть утра — резкий стук в дверь и голос охранника за металлом:

— Мисс Эвердин, вас ждут в командном центре. Срочно.

Китнисс и так не спала. В последние недели сон приходил урывками — час-два между кошмарами. Она оделась за минуту и пошла по серым коридорам Тринадцатого, пытаясь угадать, что случилось. Плохие новости? Хорошие? Здесь между ними часто не было чёткой границы.

Командный центр гудел так, как она ещё не слышала. Воздух был густой от крепкого кофе и сухого, электрического озона работающих серверов. На огромных экранах, вмонтированных в бетон, мерцали карты Капитолия и линии передвижения войск. В Тринадцатом обычно всё жило по строгому, неторопливому ритму, но сейчас Китнисс почувствовала: маховик войны наконец раскрутился. Люди вокруг не просто «делали работу» — они готовились ударить. Напряжение стояло в комнате, как статическое электричество: волосы на руках вставали дыбом.

За длинным столом сидели Коин, Плутарх Хэвенсби и несколько военных, чьих имён Китнисс так и не выучила. Хэймитч стоял у стены, скрестив руки. Рядом — Финник Одэйр: бледный, с тёмными кругами под глазами, но собранный, натянутый как струна.

Финник больше не вертел свою верёвочку. Ладони лежали на столе, и костяшки белели. В его взгляде, обычно затуманенном тоской по Энни, горела холодная, выученная ярость.

— Мисс Эвердин, — Коин кивнула на свободный стул. — Садитесь. Есть новости.

Китнисс села. Сердце билось где-то в горле.

Плутарх поднялся и подошёл к экрану. На нём вспыхнула схема — прямоугольники, линии, цифры.

— Наш агент в Капитолии добыл информацию о месте, где держат пленных, — начал он. — «Центр восстановления». Подземный комплекс под Министерством безопасности. На бумаге — медицинское учреждение. На деле — тюрьма для