В глубине глаз горело что-то упрямое, несгибаемое — маленький огонь, который не тушат ни наручники, ни прожекторы.

Держись, подумала она тогда. Пожалуйста, держись.

Она не спала. Просто лежала, пока серый свет не начал меняться: в Тринадцатом не было окон, но система освещения имитировала день и ночь. Утро пришло холодное и равнодушное.

В дверь постучали. Хэймитч вошёл, не дожидаясь ответа — привилегия наставника и почти единственного человека, которому она ещё верила.

Выглядел он так же плохо, как она себя чувствовала: тёмные круги под глазами, щетина, помятая одежда. Алкоголь в Тринадцатом был под запретом, и Хэймитч переживал это тяжело. Но сейчас его трезвость пугала: взгляд слишком ясный, слишком прямой — и боли в нём было слишком много.

— Есть новости, — бросил он, садясь на единственный стул. — Наши в Капитолии сумели передать кое-что.

Китнисс приподнялась. Туман отступил, вытесненный чем-то острым — надеждой или страхом; она не различила.

— Где он?

— Точно не знаем. Капитолий засекретил всё, что связано с ним. Перевели куда-то сразу после обращения Сноу — и тишина. Даже наши внутри не могут пролезть.

— Тогда что это за новости?

Хэймитч устало провёл ладонями по лицу — жест, который она видела сотни раз.

— Новости в том, что они его боятся. Я видел сводки о том, что он сделал в городе, прежде чем его взяли. Сотни миротворцев. Попытка прорваться в президентскую резиденцию. Разговор со Сноу — ну, почти. — Он качнул головой. — Они такого не видели. Один человек против всего Капитолия — и он почти прошёл.

Китнисс стиснула зубы, чтобы не спросить вслух то, что и так рвало горло: «И что теперь?»

— Военные аналитики вторые сутки перемалывают записи его пути к бункеру, — продолжил Хэймитч, и в его глазах мелькнул опасный, чужой интерес. — Они в ступоре, Китнисс. Пит обходил слепые зоны камер, ставил ловушки из мусора и железа, менял позиции быстрее, чем штурмовые группы успевали договориться, что вообще происходит. Это не «арена». Это другое. Городская война. Знание человеческого тела. Он бил в сочленения брони так, будто сам её проектировал.

Китнисс вспомнила размытые кадры из новостей: тень, скользящая по улицам, и тела, остающиеся за ней. Это был Пит — и не Пит. Тот мальчик, которого она знала, не мог двигаться так. Не мог убивать с такой холодной точностью. Таких глаз у него не было. И всё же это был он.

— И что это меняет? — спросила она глухо.

— Меняет всё. Они его не убьют. Он слишком ценен. Они будут разбирать его на части — не ножом, так иглой. Поймут, как он это делает. И попробуют использовать.

— Против нас, — тихо сказала Китнисс.

— Против нас. Против тебя, — подтвердил Хэймитч.

Китнисс сжала край одеяла так, что побелели костяшки.

— Мы должны вытащить его.

— Знаю. И будем пытаться. Но сначала — совещание. Коин хочет тебя видеть.

Командный центр Тринадцатого был в самом сердце комплекса: огромное помещение с низким потолком, экранами, картами и людьми в серой форме. Воздух пах бессонными ночами и тяжёлой работой, напряжение висело в каждой паузе.

Президент Коин сидела во главе длинного стола. Китнисс видела её уже не раз, и каждый раз поражалась тому, как мало эта женщина позволяет себе вовне. Бледное лицо, седые волосы, глаза цвета стали — холодные, расчётливые. Взгляд, который оценивает людей так же спокойно, как склады на карте: сколько есть, сколько нужно, сколько можно потерять.

Коин была идеальным продуктом Тринадцатого: собранная, точная, будто внутри у неё вместо крови — таблицы. Под её взглядом Китнисс чувствовала, как сама превращается в строку — «символ», «ресурс», «единица».

И здесь, в командном центре, особенно ясно было: они с Питом просто сменили арену. Сноу хотел их сломать. Коин — использовать. И Китнисс не знала, что отвратительнее.

Рядом с Коин стоял Плутарх Хэвенсби и несколько военных советников, чьих имён Китнисс даже не пыталась запомнить.

— Мисс Эвердин, — произнесла Коин ровно, без намёка на сочувствие. — Я понимаю ваше желание участвовать. Но вы должны понимать: спасательная операция сейчас невозможна.

Китнисс осталась у двери. Садиться за стол означало согласиться играть по их правилам.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, где он. Потому что после его действий Капитолий поднял уровень готовности: усиленные патрули, проверки, комендантский час. Любая попытка проникновения обойдётся нам десятками жизней. Возможно — сотнями.

— Вы обещали, — голос Китнисс дрожал, но не от слабости — от ярости. — Когда я согласилась стать Сойкой, вы обещали, что спасение Пита будет приоритетом.

— Когда появится возможность, — уточнила Коин.

— Её нет, — отрезала Китнисс.

Плутарх кашлянул, пытаясь сгладить острые углы.

— Мы работаем над этим, Китнисс. Агенты ищут информацию. Как только выясним, где его держат…

— Сколько? — перебила она. — День? Неделя? Месяц? Каждый час там — это ещё один час, когда они ломают его.

Коин даже не моргнула.

— Я понимаю ваши чувства. Но на войне чувства редко помогают. Нам нужно думать головой.

— Головой, — повторила Китнисс с горечью.

— Да. И сейчас важнее всего — контрпропаганда.

Коин поднялась и подошла к карте Панема. Дистрикты были отмечены цветами: зелёным — где восстание держало верх, красным — где Капитолий стоял крепко, жёлтым — где шли бои.

— Капитолий объявил, что Пит Мелларк «подвергся промыванию мозгов повстанцами», — сказала Коин, не оборачиваясь. — Что мы сделали из него машину для убийств. И они крутят эту версию круглые сутки.

Китнисс молчала, чувствуя, как поднимается знакомая тошнота.

— В дистриктах многие не знают, кому верить. Они видели записи: кровь, мёртвых миротворцев. Для одних это доказательство, что мы способны ударить. Для других — что мы такие же чудовища.

Коин повернулась.

— Вы — Сойка-пересмешница. Ваш голос услышат. Расскажите правду о Пите. О том, каким он был до арены. О том, через что вы прошли. Пусть Панем увидит человека за кадрами — не «машину», а жертву системы, которая превращает детей в убийц.

— Вы хотите использовать его, — тихо сказала Китнисс. — Его историю. Меня.

— Я хочу, чтобы вы сказали правду. А то, что правда работает на нашу сторону, — приятное совпадение.

Китнисс понимала: это тоже нажим. Коин давила на её боль, как на рычаг. Цвет формы другой — приёмы