признать. Перед внутренним взором снова вспыхнуло лицо Пита на экране — та сосредоточенность, которую она так и не смогла объяснить. Джоанна была права: пока Китнисс стоит здесь, подкрашенная и подсвеченная, пытаясь выдавить из себя чужой текст, Пит где-то там ведёт свою — куда страшнее — борьбу. Разница между их положением резала по живому. Призывы к свободе застревали в горле и превращались в сухой паёк Тринадцатого: вроде питает, а вкуса нет.

Китнисс хотела огрызнуться, но слова не нашлись. Крессида уже приоткрыла рот — и тут поднялся Хэймитч.

— Перерыв, — сказал он. — Все — вон. Нам нужно перезагрузиться.

Джоанна пожала плечами и направилась к двери.

— Удачи, Сойка. Постарайся не задушить следующий дубль своим энтузиазмом.

Тон Хэймитча не оставлял места для споров. Крессида переглянулась с операторами, кивнула, и съёмочная группа потянулась к выходу. Дверь закрылась металлическим лязгом.

Китнисс осталась посреди студии, тяжело дыша. Внутри мешалось всё сразу: злость, усталость, бессилие — и неприятное знание, что Джоанна, при всём своём яде, попала в точку.

Хэймитч подошёл, поднял смятый листок и расправил его ладонью, прижав к боку пиджака.

— Знаешь, в чём твоя беда?

— В том, что я не умею врать?

— В том, что ты играешь роль. — Он бросил листок на ближайший стул. — Читаешь чужие слова и пытаешься сделать их своими. Так не получается. Никогда не получалось.

— А что мне делать? — Китнисс развела руками. — Сказать правду? Что Пит в плену, что ему промывают мозги, что я схожу с ума от того, что ничего не могу сделать?

— Да, — коротко ответил Хэймитч. — Именно это.

Она уставилась на него.

— Помнишь интервью с Цезарем перед первой ареной? — продолжил он. — На репетициях ты была деревянная: зажатая, отвечала односложно. А потом Цинна подсказал тебе повернуться в платье — и ты вдруг стала собой. Засмеялась. Заговорила нормально. И это сработало.

— Тогда был Пит, — выдохнула Китнисс.

— Нет. Тогда была ты. — Хэймитч сел на край стола, скрестил руки. — Ты не умеешь притворяться, Китнисс. Это не твоя сильная сторона. Но тебе и не надо. Ты настоящая. В мире Капитолия, где всё фальшивое и отрепетированное, это и есть сила. Люди поверят тебе, потому что ты не умеешь играть.

Китнисс молчала, как будто в ней пытались переставить что-то на место.

— Забудь сценарий, — сказал Хэймитч. — Скажи, что чувствуешь. Про Пита. Про то, что с вами сделали. Про то, почему ты здесь.

— А если это не то, что Коин хочет услышать?

Хэймитч пожал плечами.

— Пусть ищет себе другую Сойку.

Камеры снова включились. Красный огонёк мигнул и загорелся ровно, как приговор.

Китнисс стояла перед объективом — без листка, без чужих подсказок. Только она и стеклянный глаз камеры. И где-то там, за этим глазом, — весь Панем.

Она вдохнула.

— Меня зовут Китнисс Эвердин. И я хочу рассказать вам о человеке по имени Пит Мелларк.

Слова пошли сами — не гладкие, не красивые, но настоящие. Сырые, как открытая рана.

— Когда мне было одиннадцать, я умирала от голода. Отец погиб в шахте, мама… исчезла в себе, и я не знала, чем прокормить нас с сестрой. Однажды я сидела под дождём за пекарней — просто сидела, потому что идти дальше не было сил. И мальчик из этой пекарни бросил мне хлеб. Он меня не знал. Мы даже не говорили. Он просто увидел — и сделал то, что мог.

Она на секунду замолчала, собирая дыхание.

— Этот мальчик вырос и оказался со мной на арене. Он мог бы убить меня — правила требовали этого. Вместо этого он встал перед всем Панемом и сказал, что защитит меня. Что сделает всё, чтобы я вернулась домой. Он знал, что станет мишенью. Знал, что это сделает его слабее. Но для него была важнее моя жизнь. И ещё — чтобы я знала правду: я не одна.

Голос дрогнул. Китнисс не стала прятать это.

— Капитолий говорит вам, что Пит — террорист. Что мы… неважно кто — повстанцы, заговорщики, тайная секта — промыли ему мозги и сделали из него машину для убийств. Это ложь. Пит — не машина. Он человек, который всю жизнь делал то, что считал правильным, даже когда это было опасно. Даже когда это могло его убить.

Она посмотрела прямо в объектив.

— Сейчас он в руках Капитолия. Они называют это «реабилитацией». Мы все понимаем, что это значит. Они пытаются сломать его. Сделать оружием против тех, кого он любит. Против меня.

Тишина в студии стала плотной. Китнисс слышала, как колотится сердце.

— Я не знаю, смотрит ли он это. Не знаю, слышит ли меня. Но если да… Пит, я иду за тобой. Что бы они ни делали — я буду рядом. Обещаю.

Она шагнула ближе — почти неосознанно, как будто могла сократить расстояние между ними.

— А вам, всем, кто это смотрит, я говорю: посмотрите на своих детей. На братьев, на сестёр. Каждый год Капитолий забирает двоих из каждого дистрикта и заставляет их убивать друг друга ради развлечения. Это длится уже семьдесят пять лет. Семьдесят пять лет мы смотрим, как наши дети умирают.

Её голос окреп.

— Пит сделал то, чего не смог сделать никто за все эти годы. Он бросил вызов системе. Добрался почти до самого Сноу. И они боятся его настолько, что прячут в тайном бункере и пытаются стереть ему память. Потому что знают: пока есть люди, готовые сопротивляться, они не всесильны.

Китнисс вдохнула в последний раз — коротко, жёстко.

— Если вы когда-нибудь хотели что-то изменить — сейчас. Не ради меня. Не ради Пита. Ради ваших детей, которые заслуживают будущего без арен и Жатв.

Она замолчала. Красный огонёк погас.

Тишина длилась несколько секунд — тягучих, будто растянувшихся на часы. Потом Крессида опустила камеру и посмотрела на Китнисс. Глаза у неё блестели.

— Это… — она запнулась. — Это ровно то, что нужно.

Один из операторов отвернулся, делая вид, что проверяет оборудование. Китнисс заметила, как он украдкой вытер лицо рукавом.

Хэймитч подошёл и положил ладонь ей на плечо.

— Вот теперь ты была настоящей.

Китнисс не чувствовала себя символом. Она чувствовала себя пустой — будто вывернула душу перед миллионами незнакомых людей. Боль, которую она таскала внутри, стала общей.

—