отреагировал на плохо скрытую в словах подозёрного жителя угрозу и с осторожностью приблизился к новообращённому Осквернённому. Впервые он видел такое существо незадолго после «рождения», и не знал, чего от него можно ожидать, но неизведанность манила, приковывала внимание к неумелому шевелению рук, к хаотичным пока вращениям головы, к резко сокращающимся и расслабляющимся мышцам, к змеящимся по воде волоскам. Где-то в глубинах этого тела сейчас происходили сложные изменения, которые никто и никогда не изучал: все просто убивали Осквернённых, и всё. А узнать, что у них внутри, как они становятся теми, кого обычные смертные боятся и кем порой пугают детей, у них и мысли не возникает.

Он не мог прикоснуться к дитю, — для него лежащее на воде существо казалось именно что ребёнком, — в силу окружающей его границы Великого Ничто. Убирать сейчас этот барьер между ним и остальным миром было бы, во-первых, слишком долго, во-вторых, это бы лишило его возможности остаться неузнанным: без небольшой прослойки можно было бы его увидеть более детально и глубоко, а там и до раскрытия личности недалеко.

Ладони невольно тянулись к коже, по которой неровными кругами от груди расходились большие и маленькие волны. Чем это было? Биением нового, проеденного Скверной сердца? Или это шла метаморфоза, подстраивающая тело под заменяющее Душу существо? Чуть приглядевшись, он заметил, что кожа на груди, там, где у Жреца, видимо, раньше было скопление волос, облепила истончившиеся рёбра, а кости продолжали сужаться, но при этом стремительно росли и в один момент проткнули кожу. Крови не было, были лишь грязно-серые выросты, сцепившиеся в немного странную пластину, очертаниями напоминающую нагрудник. Рёбра входили в кожу с противоположной стороны между других рёбер, плотно прилегая друг к другу.

Существо вскрикнуло, и левая рука словно самостоятельно поднялась и прижалась к чернеющим на бледной коже дырам, словно пытаясь унять фантомную боль. Сведённые судорогой пальцы скреблись по костям, срывая с себя кожу и выгоняя остатки крови, заледеневшей в капиллярах, а сама кисть тоже менялась, подвергнувшись воздействиям странной вибрации. Вены, ещё недавно выделявшиеся синим цветом, сначала побледнели, после чего побагровели, и снова растворились в коже. Пальцы, уже лишённые мягких тканей на концах, свело ещё сильнее, и с треском из фаланг выскочили небольшие шипы, сточенные ногти удлинились, а рука иссохла, будто принадлежала мумии.

«Аватар» понял, что может смотреть на метаморфозу вечно, но пора было уходить. Чёрные тучи, омрачающие собой ночь, приближались, и перед глазами «божьего посланника» промелькнула небольшая капелька. Пора было уходить.

Нехотя оторвав взгляд от барахтающегося на поверхности существа, потерявшего управление конечностями, он прикоснулся к своему горлу и аккуратно надавил. Кадык вошёл куда-то в шею, мир вокруг него мигнул, а когда он открыл глаза, уже был не над чернильной жижей, а стоял на совершенно сухих досках.

***

— Я, конечно, понимаю, зачем ты об этом спрашиваешь, но, — Оскион гневно сверкнул глазами, — учить тебя этому не буду. Я использую шаманизм для добра, и требую того же. Любые действия с чужими эмоциями как со своими могут нанести человеку вред, который ты будешь уже не в состоянии поправить. И это я ещё тебе не говорю о том, что ты с твоими навыками эмпатии вряд ли сможешь за них уцепиться, так как просто не почувствуешь.

— Но, технически, это возможно? — Астерот не хотел рассказывать о том, что прекрасно видит чужие чувства, да и напоминать, что работать с ними (взять, к примеру, тот же мерзкий зелёный дым) у него получается неплохо, поэтому решил убедиться хотя бы в возможности таких манипуляций. — Я, будучи шаманом, могу взять и из чужих эмоций что-то сделать?

— Ты — нет. — Раздражённо бросил Оск. — Ты со своими-то ещё работать не научился, а уже суёшься в управление чужими!

— Так я не хочу ими управлять, я лишь хочу ими подменить свои. Потому что разгонять в себе эмоции — глупость. Мне нужно знать, что я — это я, что моими поступками управляю я, а не раздутые до необъятных размеров чувства!

— Не пытайся прыгнуть выше головы! — В голосе шамана звенела злоба, в которую понемногу трансформировалось раздражение. Красными росточками она оплетала его эмоциональный фон, сводя на нет успокаивающее воздействие травяной настойки. — Ты с собой ещё не разобрался, куда тебе к другим людям лезть!

— Потому что можно пропустить этот никому не нужный шаг! — Астерот, сам того не замечая, тоже начал распаляться, и вот уже стукнул кулаком по резко зашатавшемуся столу.

— Нельзя! Я запрещаю тебе! — Сердце Аспера пропустило удар, когда с губ Оскиона сорвались последние слова. Подпитанные эмоциями, они явно несли в себе заявленное проклятие… И действительно, стоило об этом подумать, как он увидел устремившийся в него алый сгусток — раздражение шамана, смешавшееся со злобой и каким-то неистовым гневом, стало основой для воздействия. Надо было что-то ответить, и маг сделал первое, что пришло в голову.

— Себе запрети! — И взмахнул рукой. Лишь потом заметил, что ладонь окуталась красным гневом, который на мгновение отделился от кожи, столкнулся со сгустком от Оскиона, и оттолкнул чужое воздействие. Мелкий неровный шарик, ставший воплощением желаний шамана, отлетел в стол и вонзился в дерево, выбив из него несколько щепок.

А гнев Аспера, которым он отразил проклятие, продолжил свой полёт к Оску. При столкновении с чужой эмоцией он будто бы замедлился, но теперь быстро набирал скорость, и всего через пару секунд влетел в грудь не ожидавшему этого шаману. Тот отшатнулся назад вместе со стулом и чуть не упал, а в окно рядом с ним Астерот заметил пронзившую небо молнию. Почему-то показалось, что она отливала пурпурным светом.

— Успокойся! — Шикнул Оскион, но раскат грома заставил умолкнуть и его. Он, как и Астерот, повернул голову к окну.

За стеклом на деревушку наползало что-то страшное. Так уж получилось, что окно на кухне выходило в сторону Озера, и оба шамана видели, как тяжёлые мрачные облака, время от времени выбрасывавшие из себя молнии, наползали на деревню. Молнии грязно-фиолетовыми неровными ветвями утыкались то в землю, то в крыши домов, то в дорогу.

Пока что тучи были далеко, и не получалось точно разглядеть, что же там творится, но Астерот понимал, что ещё немного, и странная непогода доберётся и сюда. Он не понимал, откуда в нём возник страх перед фиолетовыми молниями и матово-чёрными облаками, словно из последних сил плывущих по небу,