и говорю. Нужно запланировать операцию по выявлению всех его контактов. Паучков у нас нынче хватает. Митя по сети с ними может общаться, если близко. Метки на всех можно поставить, хотя и старые не развеялись до сих пор.

И похоже, не развеются. А еще они получились неубираемыми — то есть снять я их не мог, сколько ни пытался. Похоже, модифицированность метки в этом и заключалась — в вечности и неубираемости. Неплохо было бы получить возможность ставить и обычные, но это либо к божку, либо выбивать где-то самостоятельно.

— Ладно, тогда мы с Птосом сначала до поместья великого князя, а потом я сгоняю за Митей и паучками, — решил Валерон.

— На всё про всё я вам часа два даю, — решил я. — Потому что дольше я в Верх-Ирети оставаться не могу, у меня слишком много дел, чтобы там просто так торчать. Я бы вернулся в Святославск сразу после разговора с отчимом.

— Ну если поджигать не разрешаешь… — вздохнул Валерон, глядя на меня с искренней надеждой. — Птосу бы тоже не помешало развлечься…

— Никаких поджогов, — резко сказал я и хлопнул ладонью по столу. — Понятно?

— Куда уж понятней.

Он вздохнул и собрался еще что-то сказать. Но позвонил отчим с сообщением, что маменька не просто согласна, а уже успела договориться о пошиве, осталось только привезти Наташу.

За этим дело тоже не стало: Птос с моей супругой появился буквально через пять минут.

Глава 8

В Верх-Иреть мы отправились сразу же, и тем же способом: сначала Птос переправил меня, потом Наташу. Чисто теоретически он мог переправить сразу двоих: одного в седле, второго в лапах. Но я не стал бы рисковать ни собой, ни, тем более, супругой. Второй же человек на спине у Птоса, может, и поместился бы, но мешал бы ему двигаться, поэтому такой вариант тоже отпадал.

Впрочем, через проколы пространства Птос перемещался практически мгновенно, и мы с Наташей практически без задержки после моего прибытия отправились в дом Беляева, а Птос с Валероном — наносить материальный ущерб нашему врагу. И заодно — прибыток нам.

Маменька уже была на взводе и при нашем появлении бросилась с пылом коршуна, голодавшего пару дней и наконец заметившего жирную жертву.

— Боже мой, дети, вы такие безответственные. Как можно было откладывать столь важное дело на самый последний момент!

— У нас не было приглашения.

— Но понятно же, что оно должно было появиться. Ты — князь. Боже мой, — она прижала руки к груди и восторженно продолжила: — Боже мой, Петенька, не могу поверить, что все мои мечты сбылись самым неожиданным образом. Нет, я не могу сказать, что ты недостоин титула, но, увы, титулы раздаются не за достоинства, иначе Юрочка тоже был бы не последним дворянином.

— Я работаю над тем, чтобы Юрий Владимирович получил дворянство, — правильно понял я ее.

— Петенька, ты всегда был таким чутким. Боже мой, я счастливейшая из женщин. Чего мне теперь желать? Разве что спокойной старости в кругу внуков.

— Маменька, тебе рано говорить о старости. Ты настолько замечательно выглядишь, что…

Я запнулся, подбирая слово, и Наташа подхватила:

— Что нас с вами можно принять за подруг.

— Боже мой, боже мой, — продолжала радоваться жизни маменька. — Сам князь Болдырев прислал нам поздравления и поблагодарил нас с Юрочкой за прекрасное воспитание. Нам непременно нужно устроить прием по этому поводу. Ты бессовестно пренебрегаешь светскими обязанностями, Петенька. Наташенька, душенька, скажи ему, что тебе необходимо…

— Маменька, нам не до приемов, — прервал я ее водопад слов. — У нас очень мало времени.

— Петенька, тебе всегда должно быть дело и до приемов, и до меня, — не сбилась маменька с намеченной линии. — С твоей стороны было жестоко не сообщить мне лично.

Страдать, добиваясь намеченной цели, она могла долго, а выслушивать все эти дальние подходы у меня не было ни времени, ни интереса.

— Наташа, кажется, нам придется заказывать тебе платье без помощи маменьки.

— Нет уж, — сразу приняла маменька серьезный вид. — Это слишком ответственное дело, чтобы пускать его на самотек. Но прием ты нам должен, Петенька, потому что это нужно если не тебе самому, то твоей семье. И еще у меня к тебе будет личная просьба. Юрочка выступает резко против, но если это будет твоим подарком, он и слова не скажет. Пообещай мне выполнить просьбу.

— Смотря какую, маменька.

— Ах, Петенька, тебе это почти ничего не будет стоить, — вздохнула маменька и поднесла к глазам кружевной платочек. — Ты же знаешь, как я люблю Валерончика.

— Валерона не подарю, — отрезал я.

Чуть грубее, чем привыкла маменька в разговоре со мной, поэтому она скорбно округлила рот и простонала:

— Я бы никогда о таком тебя не попросила. Юрочка мне сказал, что он приносит тебе удачу. Я бы хотела такого, как у императрицы.

— Какого такого, маменька? — чуть более мирно спросил я.

— Из псарни Симукова. Ходят слухи, что все его активы в ближайшее время уйдут с молотка. Я хотела бы, чтобы ты купил мне там щеночка, потому что говорят, на аукцион будут допускаться только князья или их представители. И только то, что им не подойдет, уйдет потом на другие аукционы.

— Ты думаешь, собак будут распродавать?

— Боже мой, Петенька, сам подумай. Симуков нынче под арестом, кто будет заниматься его псарнями? Говорят, у семьи денег нет вообще. А это совершенно новая порода, которая требует особого ухода и содержания.

У меня появились определенные подозрения.

— Маменька, а где ты видела эту собачку?

— В газете, Петенька. Вот.

Она извлекла из висящей на руке сумочки аккуратно сложенную вырезку из газеты. Качество изображения было так себе, но достаточным для опознания одного из «детей Валерона». Наташа тоже узнала щенка и сейчас кусала губу, чтобы не рассмеяться. Маменька же была совершенно серьезна и озабочена только желанием добыть правильного щенка.

— Говорят, какая-то новая порода. Императрица лично ездила выбирать себе щенка и остановилась на этом. Разумеется, с нее Симуков денег не взял, подарил, но говорят, стоимость щенков должна быть запредельной. Ходят слухи, что пока такой щенок есть только у рода Щепкиных. Петенька, ты же это сделаешь — сделаешь свою маменьку счастливой? Ты не представляешь, насколько