Спать я, разумеется, не собирался. Руки уже чесались взяться за резец.

Впервые за неделю я смотрел на чёрный камень не как на врага, а как на загадочный двигатель, который я наконец-то понял, как запустить.

Глава 8

В кои-то веки я послушался совета отца и отправился спать.

А на следующий день, едва только проснувшись и, к своему удивлению, выспавшись, я плеснул в лицо холодной воды, переоделся в рабочее и спустился в мастерскую, пока вдохновение не выветрилось вместе с остатками кофеина.

Пробную пластину я собрал заново — из нового чернёного серебра, а вот камни взял их тех, что мы подобрали под проект.

— Миша! Позови ко мне Егорова, пожалуйста, — окликнул я одного из мастеров.

Старший мастер появился в мастерской с кружкой кофе и незажжённой сигаретой в зубах. Кажется, мой слегка посвежевший вид внушил ему надежду.

— Звали, Александр Васильевич?

— Звал. Мне нужен изумруд. Примерно в полкарата, огранки багет, чистый, с ровной отдачей стихии. И один прозрачный бриллиант под запал — примерно на карат. Активный, быстрый.

Егоров, не задавая лишних вопросов, ушёл к сейфам и через четверть часа выложил передо мной на бархат несколько вариантов. Я выбрал изумруд глубокого травянистого оттенка — спокойный, основательный камень, какой и должен символизировать стихию земли. Земля — антагонист воздушной стихии. И это я намеревался использовать в новой схеме.

— Хороший выбор, — одобрил Егоров, разглядывая отобранный изумруд на свет. — Колумбийский, отдача чистая, сам камень без облагораживаний. Даже жалко такой в эксперимент пускать, но вам виднее. — Он покосился на чёрный бриллиант и понизил голос: — А этот ваш чёрный — тот ещё паразит, конечно.

— Знаю, — усмехнулся я. — Потому и решил добавить землю, чтобы было кому его осаживать.

— Поясните замысел, Александр Васильевич, — Воронин подобрался ближе и уставился на каракули, в которых с трудом угадывалась новая схема. — Я этой вашей новой идеи, признаться, пока не понимаю.

— Объясняю на пальцах. — Я положил перед ним листы. — Раньше я гнал силу в чёрный камень, а теперь будет наоборот. Чёрный сам будет тянуть заряд из поля, по спирали, к себе. Тяга и даст свет, который мы хотели сделать в артефакте. Вот эти прозрачные алмазы — «хвосты» галактик — загорятся не оттого, что в них льют силу, а оттого, что из них её высасывают.

— А не высосет всё досуха?

— Для этого придумана энергетическая петля. — Я ткнул карандашом. — Обратный ход. Часть силы из резервуара камня я по скрытому каналу возвращаю в поле. Поле кормит центр, центр кормит поле. Замкнутый круг.

— А изумруд тогда зачем? — встрял Холмский, который, разумеется, уже стоял у меня за спиной.

— Изумруд — это противовес, — сказал я. — Чёрный камень ненасытен, ему дай волю — он закрутит маховик так, что разорвёт петлю. А земля не любит спешки. Изумруд встанет посередине, между полем и центром, и будет придерживать тягу, чтобы поток тёк ровно. Да, ради этого немного придётся переделать дизайн и придумать, куда поставить ещё два камня, но, думаю, Лидия Павловна легко с этим справится.

Холмский смотрел на меня так, словно я у него на глазах превращал свинец в золото. Ну, в каком-то смысле так оно и было.

А дальше пошла работа, которую я любил больше всего на свете и за которую был готов не спать сутками.

Я наносил новую вязь — медленно, разворачивая стрелки наизнанку, пуская их к центру по тугой энергетической спирали из платины. Изумруд пока что сел в гнездо между третьим и четвёртым витком — точно на стыке, где тяга была сильнее всего. Крупный прозрачный бриллиант-запал занял место чуть в стороне. Его задача — дать первую искру и тут же деактивироваться.

Самым сложным была фазировка. Обратный ход полагалось пустить с упреждением — так, чтобы поле подзаряжалось на долю мгновения раньше, чем центр успеет его выпить. Промахнёшься хоть на волос — и всё пропало.

Я выверял каждый виток трижды. Первый расчёт у меня не сошёлся, и два витка пришлось перекладывать заново. Обратный ход — штука капризная: на бумаге всё ровно и предсказуемо, но металлы и камни вносят свои корректировки. К третьему часу я уже разговаривал с вязью вслух, и Холмский на всякий случай отошёл подальше.

И, помня вчерашний разговор с отцом, я заложил предохранитель — тонкую сторожевую нить в вязи, по которой контур, если петля всё же где-нибудь разорвётся, просто деактивируется, а наш камень — заснёт.

К полудню пластина была готова.

Я выпрямился, размял затёкшую спину и оглядел дело рук своих. На чёрном серебре лежала маленькая Вселенная — изумрудная точка на витке, прозрачные нити спиралью, кольцо угольной крошки по краю и бездонный чёрный зрачок в самом сердце.

Оставалось узнать, гений я или всё же идиот. Третьего в нашем деле обычно не дано.

* * *

За отцом я посылать не стал — он явился сам, видимо, съедаемый любопытством.

Однако же Василий вошёл в мастерскую с таким видом, будто случайно проходил мимо и решил узнать, как у нас дела. Я не стал его разоблачать.

— Готово? — спросил он, останавливаясь у моего стола.

— Сейчас узнаем.

Холмский притих. Воронин отложил работу. Даже Егоров вышел из своего угла. В мастерской стало душно и тихо, как перед грозой, — лишь на улице цокали копыта запряжённых в туристические кареты лошадей да гудели автомобили на Невском.

Я надел белые перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над пластиной.

И не стал, как раньше, лить силу в чёрный камень. Я тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой — одной-единственной, как чиркнувшая спичка. Этого хватило — чёрный бриллиант почуял силу — и, верный своей ненасытной природе, потянулся за ней.

Дальше всё произошло всего за один удар сердца, но мне эта секунда показалась бесконечностью.

Полупрозрачные нити занялись от края — не ровным светом, а живым, текучим и пульсирующим. Свет понёсся по спирали внутрь, к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу, — точь-в-точь как срывается в воронку чёрной дыры всё, что подходит к ней слишком близко. Изумруд на стыке вспыхнул густым зелёным и придержал поток — я почти физически ощутил, как стихия земли упёрлась в эту бешеную тягу и не дала ей сорваться.

А в самом центре чёрный камень… не вспыхнул.

Он запульсировал.

Глубоко, ровно, как бьётся большое сердце. Он не отдавал свет, а пожирал его, и от этого вокруг него всё