– Тогда примите их. Как знак благодарности за спасение моей жизни.

Я решительно захлопнула коробку и снова замотала ее в ткань.

– Не могу. Начнем с того, что это ваш свадебный подарок моей сестре.

– А она умеет играть?

– Нет, но…

– Тогда все мастерство, с которым они сделаны, пропадет зря, а их красота и польза останутся недооцененными. Разве это не куда худшая трагедия?

Я закатила глаза.

– Но ведь вы должны что-то подарить. Мне казалось, вы хотите избегать неприятностей?

– Позвольте мне позаботиться об этом самому, – легко сказал он. – У меня есть рулон лучшего отцовского шелка, который отлично подойдет для подарка невесте. – Опять склонив голову набок, он посмотрел на меня с забавным умоляющим шармом. – Alors, что скажете? Я знаю, что пока еще не стал рыцарем, но как может один человек не поблагодарить другого за спасение от смерти в морской пучине? Пожалуйста, леди Морган, это не может быть настолько же скандально, как станцевать со мной.

На этот раз я не смогла сдержать смех и поднесла руку к губам, чтобы не дать ему слишком уж разгуляться.

– Хорошо! – провозгласила я. – Вы победили. Рада принять ваш подарок. Я буду его беречь. Благодарю вас.

От моего согласия воздух между нами словно завибрировал, а потом опять успокоился, и в сумраке нашей ниши воцарились покой и дружелюбие. Все замерло, лишь что-то трепетало у меня в груди, да на губах у Акколона расцвела медленная улыбка. На миг я будто оказалась в Галлии, о которой он говорил, далеко-далеко, где при дворе царят более раскованные нравы и, потянувшись к протянутым рукам Акколона, я могла бы позволить им заключить меня в объятия и закружить в танце.

– Госпожа моя, принцесса! – Посторонний голос вторгся в мои мысли, я повернулась и увидела лицо юного пажа, одетого в белую с золотом ливрею. – Ваша леди-мать требует вашего присутствия, и без промедления.

Реальность Тинтагеля вновь обрушилась на меня во всей своей какофонии. Я дрожащей рукой отослала мальчика и снова посмотрела на Акколона. Медленная, изнуряющая боль зародилась в груди и расползлась по конечностям; это был не страх как таковой, не паника, а, скорее, быстро поглощающее меня горе, осознание потери чего-то, что даже толком не началось.

– Мне надо идти, – сказала я. – Мне не следовало возвращаться.

Я помедлила, вцепившись в гладкую коробочку с шахматами, как утопающий держится в шторм за обломок бревна. Потом, собрав последние остатки стойкости, я ткнула ею в грудь Акколона.

– Я не могу их принять. Я… простите меня.

Подхватив свои юбки, я бросилась прочь от подоконника, обратно к возвышению, с сожалением цокая каблуками. Даже если меня не заметили и я не попала в беду – как выяснилось, так оно и было, – после моего странного бегства Акколон из Галлии уж наверняка никогда больше не скажет мне ни словечка.

Но когда через несколько часов я оказалась в своих покоях и скользнула в постель под умирающим светом луны, в изнеможении опустив голову на подушку, под ней оказалось что-то твердое. Моя рука нашарила ее – коробочку с шахматами, припрятанную, но все равно опасную, завернутую теперь в полотно синего парижского шелка.

Глава 10

Когда Элейн отбыла, я осталась одна. В моих покоях не осталось никого, кроме Гвеннол, и занять себя мне тоже было нечем, разве что два раза в неделю посиживать после полудня в гостиной у матушки с кучей ее дам.

Свадьба отняла у меня не только сестру. Отец Феликс тоже уехал: епископ отправил его осмотреть кое-какие реликвии в недавно основанном аббатстве в Валлийской марке. Он отправился со свадебным поездом Элейн, увезя с собой радость наших с ним занятий, но оставив мне ключи от ризницы. Однако риск оказаться застигнутой там за чтением был слишком велик теперь, когда сам отец Феликс больше не мог защитить меня одним своим присутствием.

Тем не менее обойтись без всего этого я не могла, поэтому извлекла «Ars Physica» из тайника среди книжных полок и переселила туда, где, я знала, никто не станет ее искать, – на соколятню. Сокольничий был еще одной доброй душой, хранившей молчаливую верность моему отцу, я могла прятаться в его владениях и читать, не вызывая никаких вопросов. Из-за линьки его подопечные не могли летать, поэтому в промежутках между кормлениями он и его помощники оставляли меня в одиночестве. Я часами сидела среди деревянных и проволочных клеток, а птицы моего отца и их потомки кричали, претерпевая боль от растущих перьев. Соколы с нетерпением ожидали того дня, когда они, гладкие и обновленные, покинут свою усыпанную сеном тюрьму.

Каждый день я извлекала свою завернутую в лошадиную попону любимую книгу из старого сундука и приступала к чтению, твердо решив выучить все ее страницы наизусть.

К середине августа я дошла до главы, посвященной ядам: где искать нужные растения, как делать из них вытяжки и настойки, действующие как медленно и постепенно, так и быстро и сразу. Я задумалась: могут ли опасные травы, цветы или ягоды не только убивать, но и лечить болезни с той же эффективностью? В царстве матери-природы, похоже, не было ни добра, ни зла, и только знания и намерения определяли, лечить будет яд или калечить. На третий день я затвердила все посвященные этим вопросам страницы – на этот раздел у меня ушло куда меньше времени, чем на любой другой.

– Наперстянка, – бормотала я, сидя возле клетки своего нового сокола Боудикки и слыша его ответный клекот, – заваривается крутым кипятком, дается часто, приводит к медленной смерти, неотличимой от типичной картины заболеваний кишечника.

Следующим шел болиголов – белые зонтики на толстых зеленых стеблях, которые я часто видела, – он рос островками на пропитанных солью землях мыса, такой смертоносный и неистребимый, что овец часто приходилось пасти в других местах. Описание его воздействия меня просто завораживало: болиголов вызывал паралич, который подкрадывался постепенно, поднимаясь от ступней к бедрам, а потом все выше, а когда он добирался до сердца, его уже не могли остановить ни лечение, ни молитвы. Если бы судьба Утера Пендрагона когда-нибудь оказалась в моих руках, я бы выбрала для него именно такой конец.

– Паслен, – продолжала я, – сладкий на вкус, с темным соком, легко растворяется в кубке вина…

– Ногти Господни, что я вижу? Принцесса читает птицам!

В дверном проеме стоял оруженосец; я смутно помнила его по тем временам, когда подглядывала за Галлом. Как и многие северяне Утера, он был невысок, с неровным румянцем и плоским лицом.

– Прошу прощения? – произнесла я, уверенная, что от моего тона он умчится прочь, как