разжать пальцы. По её колючему, усталому взгляду понимаю: она знала, что хозяин может вернуться. Просто не догадывалась, кто именно живёт в той квартире. Иначе бы, ловила удачу не на «Облаках», а здесь, в универе.

Вот же змея! Но я дала слово Нику не устраивать разборки. Поэтому делаю вид, что не поняла намёка. Безразлично пожимаю плечами и ухожу, чувствуя, как её взгляд прожигает мне спину.

К концу пар голод становится невыносимым. Живот урчит так громко, что, кажется, слышно на весь коридор. Перебираю содержимое сумки и нахожу несколько монет на дне. Пересчитываю… М-да, негусто. Хватит либо на скромную булочку, либо на порцию гречки.

Иду в столовую. Специально выбираю момент, когда Лиса уходит в библиотеку. Не хочу, чтобы она снова пыталась меня накормить. Стою в очереди, разрываясь между выбором: булочка пахнет ванилью и свежей выпечкой, но гречка с подливкой от тефтелей дольше держит чувство сытости. В итоге выбираю второе — неизвестно, когда удастся поесть в следующий раз. К тому же подливку добрые работницы столовой дают совершенно бесплатно.

— Ну быстрее, Мона! — раздаётся недовольный голос за спиной.

Оборачиваюсь — Агнес, Лиона и Шелл. Троица, которую я терпеть не могу. Они из тех, кому не приходится думать о выживании, поэтому к таким, как я, относятся с явным презрением. Это неприятно, но уже привычно.

Под их ехидные смешки и язвительные комментарии о моём выборе беру поднос с гречкой и сажусь за столик у окна. Их попытки задеть меня оставляют равнодушными. У всего есть своя цена. Цена этого скудного обеда — билет на концерт. Я знала, на что шла, и не жалею. Не чувствую себя хуже или несчастнее других. Просто… голодной.

Жую безвкусную гречку, мечтая о чашке горячего сладкого кофе. И здесь перед моим носом появляется бумажный стаканчик с дымящимся напитком и маленькое пирожное на тарелочке.

В изумлении поднимаю глаза — Ник, который уже отходит от моего столика. Он не смотрит в мою сторону. Хочу крикнуть «спасибо», но замечаю, как технично он поделился со мной едой. Никто в столовой даже не обратил внимания на его жест. Никто, кроме Лисы, которая вообще не должна была здесь быть.

— Ничего себе! — восклицает она, плюхаясь на стул напротив. Её глаза округляются от удивления. — С чего это наш тихоня тебя подкармливает? Мона, ты его очаровала! Это твой шанс! Построй ему глазки, и он растает! Пустит тебя пожить!

«Уже пустил», — крутится в голове, но я молчу. От слов подруги становится противно и как-то… грязно.

— Ты серьёзно? — спрашиваю, отодвигая тарелку. Аппетит внезапно пропадает.

— А что такого? — Лиса искренне не понимает моего отвращения. — Отличный план! Используй момент!

Смотрю на недоеденную гречку, на дымящийся кофе перед собой. Ник сделал это не ради того, чтобы я его благодарила или строила глазки. Он просто… помог. Без лишних вопросов. И от этой мысли на душе становится теплее, чем от горячего напитка.

— Вот ты, Мона, со своими принципами точно будешь ночевать на лавочке под газеткой. — Лиса качает головой. Ее голос звучит скорее с беспокойством, чем с осуждением.

Она задумчиво смотрит на мое пирожное, словно оно виновато во всех моих бедах.

Я вздыхаю, чувствуя, как усталость и неприятности делают меня колючей. Обычно в разговоре с Лисой я сдерживаюсь.

— Ну, ты тоже что-то не вешаешься на богатых парней, чтобы улучшить свой быт, — огрызаюсь я слишком резко, но справедливо. Лиса тоже из небогатой семьи, но присылаемые родителями и заработанные деньги тратит более бережливо. И в ее съемной комнате вчера не случился потоп.

Впрочем, подруга на меня не обижается. Она лишь фыркает, поднимая бровь.

— Ну, приравнять Ника к богатым парням — это ты мощно, конечно, загнула. — Она снисходительно улыбается. — Готова поспорить, он живет где-нибудь на чердаке, в комнате с младшим братом, и все его богатство — это пара затертых худи.

Я молчу, глядя в остатки гречки на тарелке. Не говорить же Лисе, что права она лишь отчасти — насчет «под небом». Точнее, с квартирой на последнем этаже, с панорамными окнами и видом, от которого захватывает дух.

— Ладно, — говорю я. Допиваю кофе остывший, но все равно желанный. — Мне пора в студию. Заночую там.

— Пойдем, провожу до выхода, — предлагает Лиса, собирая свой рюкзак. — Меня мирс Олсен просила задержаться. Скоро осенний бал. Нужно обсудить украшение зала. — Она делает паузу, взглянув на меня с надеждой. — Кстати, не хочешь поучаствовать? Помочь с оформлением? Или… может, споешь что-нибудь?

Я морщусь, машинально отступая на шаг.

— Увольте.

— Мона, ну почему? — настаивает она, и в ее голосе слышится искреннее недоумение. — Ты поешь шикарно, ты же мечтаешь о сцене! Почему не хочешь начать с малого? Хоть с чего-то!

Я пожимаю плечами, избегая ее взгляда. Не хочу вдаваться в подробности. Объяснять, что школьные концерты, эти утренники с кричащими родителями и фальшивым пафосом, навсегда отбили у меня желание петь «для галочки» и «для атмосферы». Не люблю и все. Еще со времен старшей школы.

Мы расходимся с Лисой на выходе из столовой. Она поворачивает направо, в сторону актового зала, где уже слышны голоса и смех активистов. А я — налево, к главному выходу.

Холодный осенний воздух бьет в лицо. На улице начинается дождь. Первые капли падают на асфальт, оставляя тёмные пятна. Накидываю капюшон не новой, но ещё добротной куртки и решительным шагом иду через двор университета. В голове план: сначала нужно заскочить на старую квартиру — я договорилась с хозяйкой, что заберу часть своих вещей. Невозможно постоянно ходить в одном и том же. К тому же хочется переодеться во что-то чистое.

Дождь становится сильнее, капли барабанят по капюшону, а я ускоряю шаг. Уже почти у самых ворот, когда до спасительного козырька остаётся всего пара метров, внезапно чувствую, как кто-то бесцеремонно хватает меня за талию. От неожиданности замираю на месте, сердце пропускает удар. Вот это поворот!

Глава 8

Испуганно дёргаюсь, пытаясь вырваться из неожиданных объятий. Сердце колотится где-то в горле, и только через секунду, когда, наконец, получается обернуться, до меня доходит, что это Рик лэ Соррано. Он совсем с катушек слетел? Мы никогда не были близки для таких вольностей. Нас даже друзьями назвать нельзя.

— Мона, ну что ты такая дёрганая? — Он