Свет начал плавно гаснуть, погружая огромный зал в интимный полумрак. Тяжелый золототканый занавес дрогнул и медленно пополз вверх под первые, пронзительные аккорды оркестра. Давали «Кармен-сюиту».

И тогда на сцену вышла она.

Альфонсо слегка подался вперед, положив руки на обитый бархатом барьер. От утренней, сонной и по-домашнему уютной Леры не осталось и следа. На залитой ослепительным светом софитов сцене бушевала настоящая испанская страсть, воплощенная в каждом изгибе гибкого, натренированного тела балерины. Черно-красный костюм подчеркивал фарфоровую белизну кожи, а темный парик делал черты лица еще более резкими, хищными и театрально-выразительными.

Ее танец был не просто набором заученных па. Это был вызов, брошенный всему залу. Она двигалась с пугающей грацией дикой кошки, безупречно попадая в каждый нервный, рваный такт музыки Бизе и Щедрина. Прыжки казались невесомыми, балерина словно зависала в воздухе на бесконечные доли секунды, нарушая все законы гравитации, а стремительные вращения слепили глаз.

Хирург, привыкший раскладывать человеческое тело на мышцы, сухожилия и сосуды, сейчас видел перед собой абсолютное, непостижимое искусство. Он знал каждую родинку на этих изящных плечах, помнил, как дрожит эта тонкая спина под его властными пальцами, и от этого осознания зрелище становилось еще более личным. Для всего зала она была недосягаемой звездой, небожительницей советского балета. Для него — женщиной, которая отдавала ему всю себя за закрытыми дверями спальни.

Когда отзвучал последний, полный драматизма аккорд, и Кармен замерла в трагической, ломаной позе, зал взорвался.

Овации обрушились на сцену ревущим водопадом. Люди вставали с мест, кричали «Браво!», к ногам балерины из лож полетели букеты дефицитных роз и гвоздик. Лера тяжело дышала, ее грудь быстро вздымалась, а по лицу струился пот, но она улыбалась — ослепительно и гордо, низко кланяясь восторженной публике. И лишь на какую-то неуловимую долю секунды ее взгляд скользнул по пятому ряду партера, безошибочно выхватывая в толпе знакомые фиалковые глаза.

Улыбка Кармен едва заметно дрогнула, став чуточку теплее и интимнее — предназначенной только для одного человека в этом огромном, рукоплещущем зале.

Аплодисменты еще гремели под монументальными сводами Большого театра, когда Альфонсо покинул партер. Лабиринты театрального закулисья жили своей, скрытой от посторонних глаз суетливой жизнью. Пахло канифолью, пыльным бархатом тяжелых кулис, лаком для волос и увядающими цветами. Суровые билетерши и дежурные администраторы словно не замечали высокого мужчину в безупречном вечернем костюме — его уверенная, аристократичная стать и легкая, обезоруживающая улыбка открывали любые двери лучше казенных пропусков. Он шел так, будто этот театр всегда принадлежал ему.

Гримерка примы встретила его приглушенным светом ламп у большого зеркала и густым, сладковатым ароматом десятков подаренных букетов.

Лера сидела у туалетного столика, тяжело опираясь локтями о столешницу. Черно-красный парик Кармен уже лежал на болванке. Балерина, все еще в сценическом костюме, устало массировала ступни, освобожденные из жестких тисков пуантов. Адреналин отпускал, оставляя после себя звенящую, сладкую мышечную усталость.

Дверь тихо щелкнула за спиной хирурга, надежно отсекая суету коридора.

— Если бы я не читал советский уголовный кодекс, я бы сказал, что так танцевать — это абсолютное преступление, — бархатный баритон заставил Леру вздрогнуть и резко обернуться.

Ее уставшее лицо мгновенно озарилось. В темных глазах, еще хранивших остатки яркого сценического грима, вспыхнула совершенно не театральная искра. Альфонсо неспеша приблизился, возвышаясь над ней. Никакого дешевого гипноза — только концентрированная, уверенная мужская нежность, помноженная на колоссальный опыт. Он точно знал, как сильно сейчас гудят ее мышцы и как бешено бьется сердце под тугим корсетом.

— Ты пришел, — Лера выдохнула это почти шепотом, откидываясь на спинку стула и глядя на него снизу вверх. — Я думала, больница ни за что не отпустит своего главного виртуоза.

— Больница подождет. Мир должен был увидеть Кармен, а я должен был убедиться, что эта Кармен принадлежит только мне, — уголок его губ дрогнул в фирменной хулиганской полуулыбке.

Прохладные, сильные пальцы хирурга мягко легли на ее обнаженные, влажные от пота плечи. Девушка тихо, прерывисто вздохнула, подаваясь навстречу этим чутким рукам. Он начал плавно, с нажимом разминать сведенные судорогой мышцы ее шеи, спускаясь к напряженным ключицам. Контраст между его сильными пальцами и ее разгоряченной кожей был невероятно, сводяще с ума приятным.

Лера запрокинула голову, прикрыв глаза. Альфонсо наклонился, оставляя долгий, обжигающий поцелуй прямо на пульсирующей жилке ее шеи. Запах пудры смешался с ароматом ее тела, подействовав лучше любого вина.

— Ал… — ее руки лихорадочно вцепились в темные лацканы его пиджака, притягивая мужчину к себе.

Он ответил на поцелуй властно, глубоко и жадно, стирая грань между официальным триумфом на сцене и этой интимной, пропитанной страстью комнатой. Корсет балетной пачки жалобно скрипнул под его крепкой хваткой. Одно уверенное движение — и он легко поднял Леру со стула, усаживая ее прямо на туалетный столик и бесцеремонно сдвигая в сторону коробки с пудрой и театральные программки.

Девушка обхватила его талию стройными ногами. Ее губы отвечали с той же отчаянной, первобытной жаждой, которую она только что демонстрировала тысячам зрителей, но теперь этот огонь был направлен лишь на него одного. Пальцы балерины путались в его платиновых волосах, пока его ладони по-хозяйски, с уверенной силой скользили по ее бедрам и талии, заставляя девушку тихо, несдерживаемо стонать прямо ему в губы. Огромное зеркало, окруженное яркими лампами, безмолвно отражало этот раскаленный добела танец двух тел, которым было абсолютно плевать, что всего в паре метров от них, за тонкой дверью, снуют костюмеры и дежурит строгая театральная администрация.

Служебный вход Большого театра дышал весенней ночной прохладой. После удушливой, пропитанной адреналином и страстью атмосферы гримерки свежий московский воздух казался невероятно легким. Улица была почти пуста — лишь тускло мерцали редкие фонари, выхватывая из темноты блестящий после недавнего поливального трактора асфальт.

Лера, смыв сценический грим и переодевшись в простое, но элегантное кашемировое пальто, уютно куталась в воротник. Ее рука привычно и доверчиво лежала на сгибе локтя Альфонсо. От балерины пахло свежестью, дорогой пудрой и той неповторимой, сводящей с ума женственностью, которая принадлежала теперь только ему.

— Знаешь, после таких спектаклей и того, что было после… — Лера тихо рассмеялась, прижимаясь щекой к ткани его смокинга. — Мне кажется, я завтра не смогу даже встать к станку. Ты совершенно невыносим, Ал.

— Я просто забочусь о тонусе твоих мышц, душа моя. Исключительно с медицинской точки зрения, — бархатный баритон хирурга звучал расслабленно и мягко. Он поймал проезжающее мимо такси