это ювелирная сосудистая реконструкция и остеосинтез. Мальчишка, которому двадцать лет, не станет инвалидом на шее у государства. Он вернется к станку. Будет давать норму, платить профсоюзные взносы и зачинать новых строителей коммунизма.

— Вы нарушили протокол! — парторг потряс исписанным листом. — Здесь докладная записка главному врачу! Перерасход дефицитных материалов, самоуправство в операционной, антисанитария из-за привлечения слесаря! Вас лишат премии, Змиенко, а то и вовсе отстранят от практики!

Фиалковые глаза хирурга насмешливо блеснули. Он сделал пару неспешных шагов к парторгу, остановившись ровно на той дистанции, которая нарушала личное пространство, заставляя собеседника инстинктивно вжать голову в плечи. Никакой магии, только чистая психология и подавляющая уверенность в себе.

— Пишите, Петр Сергеевич. Обязательно пишите, — голос Альфонсо снизился до доверительного, почти ласкового шепота, от которого у парторга по спине пробежал холодок. — Только не забудьте указать в докладной, что вы настаивали на ампутации ноги молодому комсомольцу-передовику, когда шанс на спасение был стопроцентным. Напишите, что вам было жалко мотка шелковых ниток ради спасения единицы рабочего класса. Как думаете, как на это посмотрят товарищи из горкома партии? Кто окажется вредителем и саботажником? Гениальный хирург, вернувший пролетария в строй, или бюрократ, пожалевший казенной нитки?

Рот парторга беззвучно открылся и закрылся. Лист в его руках предательски задрожал. Николай Иванович у окна вдруг закашлялся, пряча за этим звуком откровенный смешок. Шах и мат были поставлены настолько изящно, что спорить было бессмысленно.

— То-то же, — Альфонсо ободряюще похлопал остолбеневшего парторга по плечу. — А шелк я вам компенсирую. Сегодня же вечером. Исключительно из личных запасов, ради блага советской медицины. А теперь прошу меня извинить, меня ждут на перевязке.

Он покинул ординаторскую победителем. Система попыталась щелкнуть зубами, но лишь сломала их о его ледяное хладнокровие.

Однако триумф был недолгим. Возле поста медсестры его снова перехватила Людочка. Девушка выглядела испуганной, то и дело озираясь по сторонам.

— Альфонсо Исаевич… — едва слышно прошептала она, теребя край белого фартука. — Тут полчаса назад приходил один человек. В сером костюме… невзрачный такой. Из первого отдела, товарищи говорят.

Хирург мысленно подобрался, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. Первый отдел. Государственная безопасность.

— И что же нужно было этому любителю серых костюмов?

— Он не спрашивал, как прошел обход… — Людочка нервно сглотнула. — Он попросил у старшей сестры график ваших дежурств. И точный адрес вашей прописки.

Остаток смены прошел в липком, тягучем напряжении. Никто не задавал лишних вопросов, не стоял над душой, но Альфонсо спинным мозгом чувствовал чужой, цепкий взгляд, блуждающий по коридорам клиники. Система принюхивалась к чужаку.

Когда весенние сумерки окончательно затопили московские улицы, скрыв убогость облупившихся фасадов, хирург вышел через неприметную дверь черного хода. Воздух пах сырой землей и предчувствием авантюры.

В тени старых тополей, сливаясь с темнотой, тихо урчала мотором черная «Волга». Никаких габаритных огней, никаких лишних движений. Стоило Альфонсо приблизиться, как задняя дверца бесшумно приоткрылась.

На заднем сиденье, нервно сминая в руках велюровую шляпу, восседал Альберт Геннадьевич. От былой номенклатурной спеси не осталось и следа — чиновник выглядел похудевшим, дерганым и постоянно косился на молчаливого водителя.

— Добрый вечер, гражданин министр. Как Бонн? Как самочувствие? — бархатный баритон хирурга ворвался в прокуренный салон вместе со свежим ветром. Альфонсо вальяжно оперся о крышу автомобиля, не спеша садиться внутрь.

— Исаевич… тише вы, ради бога, — зашипел Альберт Геннадьевич, озираясь по сторонам так, словно из каждого куста на них смотрели вражеские шпионы. Он поспешно подтянул к себе пухлый кожаный дипломат и щелкнул замками. — Спаситель вы мой. Все зажило как на собаке. Ни боли, ни рези. Немцы даже не поняли, почему я на приемах только стоял. Вот. Все по списку. И даже больше.

В полумраке салона тускло блеснула первоклассная золингеновская сталь. Альфонсо изящным жестом извлек один из скальпелей, проверяя баланс тяжелой металлической ручки. Идеально. В соседнем отсеке покоились драгоценные упаковки тончайшего шелка, а на дне уютно устроилась пузатая бутылка шотландского виски двенадцатилетней выдержки.

— Приятно иметь дело с человеком слова, Альберт Геннадьевич, — хирург удовлетворенно кивнул, захлопывая дипломат и забирая его себе. — Ваша тайна в надежных руках. Можете смело сидеть на любых партийных собраниях.

— Альфонсо Исаевич… — чиновник вдруг подался вперед, его голос дрогнул, понизившись до панического шепота. — Вы мне жизнь спасли, так что слушайте. Я человек маленький, но уши у меня длинные. По министерству слушок пошел. Про гениального врача, который чудеса творит в обход всех правил. И слухом этим очень заинтересовались товарищи в серых костюмах. Понимаете, о ком я?

Трикстер внутри Альфонсо радостно оскалился. Игра переходила в высшую лигу.

— Комитет? Какая честь для скромного труженика скальпеля.

— Не шутите с этим! — почти взмолился чиновник, хватаясь за сердце. — Это не горздрав, им ваши улыбочки ни к чему. Если первый отдел начал копать, они и до кубинского папы вашего доберутся, и вас в порошок сотрут. Будьте осторожны. И если что… мы с вами в темном переулке не встречались.

«Волга», взвизгнув шинами, сорвалась с места, едва Альфонсо успел сделать шаг назад. Проводив взглядом красные точки габаритных огней, хирург лишь усмехнулся. В руке приятно оттягивала дипломат контрабандная сталь. Страх чиновника был понятен, но заморский принц привык танцевать на лезвии ножа.

Тем более, вечер только начинался. В кармане пиджака лежал пропуск в Большой театр, где сегодня давали премьеру, и где его ждала самая грациозная балерина страны.

Заскочив домой ровно на пятнадцать минут — ровно столько потребовалось, чтобы запереть дипломат с бесценной хирургической контрабандой в сейф и сменить пропахший хлоркой костюм на безупречный вечерний смокинг, — Альфонсо поймал такси.

Весенняя Москва за окном дребезжащей машины мелькала в свете желтых фонарей, но мысли хирурга были уже далеко от больничной рутины. Площадь Свердлова встретила его монументальным величием Большого театра. Восемь исполинских колонн, освещенных прожекторами, казались порталом в другой, совершенно не советский мир. Здесь не было места скучным парторгам и серым костюмам из первого отдела — здесь царили тяжелый красный бархат, слепящий блеск многоярусных хрустальных люстр и гул голосов номенклатурной элиты, смешанный с тихой иностранной речью.

Альфонсо неспешно прошел в партер, ловя на себе заинтересованные взгляды жен высокопоставленных чиновников. Его место было идеальным — пятый ряд, прямо по центру. Вокруг шуршали дорогим шелком и блестели орденами убеленные сединами генералы. Воздух гудел от