Виктория судорожно выдохнула, когда его губы проложили влажную, обжигающую дорожку от чувствительной ямочки за ухом вниз по шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Она выгнулась навстречу, инстинктивно прижимаясь еще плотнее, словно желая раствориться в этом жаре. Холодная штукатурка стены за ее спиной лишь усиливала сумасшедший контраст, бросая девушку в дрожь от каждого нового поцелуя.

— Исай… ничего не понимает в настоящих драгоценностях, — прерывисто прошептала блондинка. Она запустила пальцы в его волосы и слегка оттянула их назад, чтобы заглянуть в потемневшие фиалковые глаза. — Он прячет меня в золотой клетке… а ты…

— А я просто умею правильно их гранить, — бархатный баритон завибрировал совсем близко от ее губ. На его лице мелькнула та самая, фирменная полуулыбка уверенного в себе мужчины, знающего толк в удовольствиях. — И категорически не терплю, когда такая красота простаивает без дела.

Он легко, словно она ничего не весила, оторвал ее от стены. Шаги по направлению к спальне были стремительными, но лишенными суеты. Виктория жадно ловила его губы на ходу, ее длинные ноги еще крепче сжали его узкие бедра. Сорочка окончательно соскользнула с точеных плеч, оставшись лежать светлым пятном на темном паркете прихожей.

Широкая кровать приняла их в свои мягкие объятия. Альфонсо навис над ней, опираясь на сильные руки, и несколько долгих секунд просто наслаждался открывшимся видом. Раскинувшаяся на смятых простынях зеленоглазая блондинка с разметавшимися локонами, тяжело вздымающейся грудью и полыхающим во взгляде откровенным огнем была великолепна. И она прекрасно знала это, гордо подставляя себя его жадному, препарирующему взгляду.

Его пальцы неспешно, дразняще провели по ее внутренней стороне бедра, поднимаясь выше и заставляя девушку нетерпеливо податься навстречу с тихим, глубоким стоном. В этом не было хищной грубости, только абсолютная, тотальная власть уверенного мужчины, умеющего доводить до потери рассудка. Мир за окнами элитной советской квартиры с его заводами, парторгами и пятилетками перестал существовать, сгорев дотла в пожаре этой звенящей утренней страсти. Очередной поцелуй получился глубоким, властным и не оставляющим путей к отступлению, смешивая дыхание на двоих и заставляя Викторию выгнуться дугой, полностью отдаваясь в его руки.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых портьерах, делил смятую постель на зоны ослепительно яркого света и глубокой тени. Альфонсо не торопился.

Пальцы хирурга, привыкшие к филигранной работе на открытых сосудах, сейчас с пугающей, сводящей с ума точностью скользили по внутренней стороне ее бедер. Виктория судорожно выдохнула, ее спина выгнулась дугой, отрываясь от матраса. Зеленые глаза потемнели, затянутые поволокой абсолютного, неконтролируемого желания, а безупречный маникюр до побеления костяшек впился в шелк простыней.

— Ал… — ее голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот, в котором не осталось ни капли утренней меркантильности.

Он навис над ней, опираясь на сильные руки, ловя каждое рваное движение ее груди. Запах дорогого французского парфюма смешался с дурманящим ароматом разгоряченной женской кожи. Губы Альфонсо коснулись пульсирующей жилки на ее шее, оставляя влажный, обжигающий след, затем медленно, дразняще спустились ниже, к ложбинке между грудей. Каждое его касание было выверенным, балансирующим на самой грани пытки и высшего наслаждения.

Виктория больше не играла в расчетливую стерву. Маска окончательно спала, обнажив изголодавшуюся по настоящей мужской силе хищницу. Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными ногами, и жадно, требовательно впилась в его губы. Поцелуй превратился в откровенную, бескомпромиссную битву. Вкус крови от прикушенной в порыве страсти губы смешался с горечью кофе, только подстегивая кипящий в венах адреналин.

Его ладони властно, по-хозяйски сжали ее талию, притягивая еще ближе и задавая свой, безжалостный и сводящий с ума ритм. Мир сузился до размеров этой кровати, до звука их сбитого, горячего дыхания. Альфонсо читал ее реакции без словаря, безошибочно находя те самые точки, что заставляли девушку срываться на откровенные, несдерживаемые стоны, гулким эхом метавшиеся по просторной сталинской спальне.

— Дьявол… какой же ты дьявол… — выдохнула она прямо ему в губы, когда новая волна накатывающего безумия заставила ее тело задрожать, как натянутую струну.

Глава 5

Утро в Первой Градской больнице всегда начиналось одинаково: с густого, въедливого запаха хлорки, звона эмалированных суден и недовольного ворчания старшей смены. Но сегодня в этот привычный советский натюрморт дерзко и безапелляционно вторгся шлейф дорогого терпкого одеколона.

Альфонсо шел по коридору травматологии пружинистым, легким шагом человека, который накануне выиграл в рулетку целое состояние и теперь пребывает в превосходном расположении духа. Идеально выглаженный халат сидел на нем как смокинг.

У палаты номер шесть его перехватила заспанная Людочка.

— Альфонсо Исаевич, — зашептала она, преданно заглядывая ему в глаза. — Мальчишка наш, заводской… Температура нормальная. Пальцы на ноге теплые, розовые! И моча чистая, почки работают!

— Я в тебе не сомневался, Людочка. Ты ухаживала за ним, как ангел-хранитель, — хирург одарил медсестру такой теплой и искренней улыбкой, что девушка мгновенно залилась краской от ключиц до корней волос. — Аппарат слесаря держит?

— Намертво! Но… вас там Николай Иванович и Петр Сергеевич ждут. В ординаторской. Злые как собаки. Петр Сергеевич с самого утра какую-то бумагу строчит.

— Бумага — это прекрасно. Бумага все стерпит, — усмехнулся заморский принц, поправляя манжеты. — Пойду, почитаю утреннюю прессу.

Дверь ординаторской поддалась с тихим скрипом. Воздух внутри можно было резать затупившимся скальпелем. Заведующий отделением Николай Иванович нервно протирал очки платком, а парторг Петр Сергеевич восседал во главе стола, сжимая в руках исписанный канцелярский лист, словно это был обвинительный приговор трибунала.

— Доброе утро, коллеги, — бархатный баритон Альфонсо нарушил гнетущую тишину. Он вальяжно прошел к своему шкафчику и достал чистый стетоскоп. — Прекрасный весенний день, не находите? Рабочий класс идет на поправку, сосуды функционируют, советская медицина торжествует.

— Торжествует⁈ — взвизгнул Петр Сергеевич, вскакивая со стула. Лицо его пошло красными пятнами. — Да вы понимаете, что вы натворили, Змиенко⁈ Я всю ночь поднимал нормативы! Вы израсходовали двухмесячный запас тонкого шелка на одного пациента! А эта ваша железная конструкция на ноге? Это же не утверждено министерством! Это кустарщина! Знахарство!

Заведующий тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что он умывает руки.

Альфонсо медленно повернулся. В его позе не было ни капли напряжения, лишь расслабленная грация человека, наблюдающего за суетливой полевой мышью.

— Знахарство, Петр Сергеевич, это лечить открытый перелом зеленкой и ампутацией, — спокойно и вкрадчиво произнес он, опираясь бедром о край стола. — А то, что сделал я —