дома Ахмедовых с тяжёлым сердцем.

Пакет с конфетами и печеньем оставляю в прихожей, у самой двери. Надеюсь, дети найдут его раньше отца.

Я уже несколько раз предлагала посадить Исмаила — причина бы нашлась.

Но Мадина стояла на коленях, просила: «не трогайте его».

И я отступала.

Глава 11.

От Ахмедовых еду к Галицыным. Район другой — но такая же окраина, где дома буквально липнут к друг другу.

Лестница пахнет плесенью и чем-то кислым. Когда дверь открывается, меня встречает пьяная мать — еще совсем недавно очень красивая женщина. Высокие скулы, изящные пальцы, тонкая шея. Всё это было когда-то. Теперь — опухшее лицо, под глазами серые тени.

Работала в школе, у детей. Её уволили после истории с дочерью.

Скорее всего, им придётся переезжать — позор не щадит ни хороших квартир, ни старых связей.

— О, администрация пожаловала. Что, из города нас выставите? — голос звучит горько, с ехидцей. Но за ней слышится паника. Боль, которую она прячет за дешёвым алкоголем и сигаретным дымом. Раньше я думала, что и моя мама прячет какую – то боль, но порой люди просто не умеют быть добрыми.

— Можно мне с Антониной поговорить?

— Иди, говори. В спальне её заперла. Видеть не могу.

А ведь говорила — не связывайся с этим ублюдком.

Она разворачивается, покачиваясь, и уходит на кухню. Запах спиртного тянется за ней шлейфом.

Я делаю шаг вглубь квартиры, уже собираюсь дотронуться до ручки двери, ведущей в комнату девочки…

…когда телефон в кармане дрожит.

Марк.

На этот раз беру трубку. И в голову сразу приходит идея.

Скажу, что ужин — идея мамы. Что она мечтает покрасоваться с новым носом. Пластический хирург, подарочный сертификат, «после 60 — жизнь только начинается».

Правдоподобно? Очень.

— Да, Марк, я тут занята немного.

— Чем? Покупаешь накрахмаленные салфетки для ужина?

Зря взяла трубку. Его голос холодный, сдержанный, и я сразу чувствую: он ещё не остыл.

— Нет. Приехала к девочке, которая хотела покончить с собой. Потому что её первый секс сняли на камеру.

Знаю, жестоко.

Давлю туда, где ему больно. Где у него всё ещё ноет и стучит.

Чувство вины всегда с ним. Я знаю, как её разбудить.

— Понятно. Даш, нахер тебе этот ужин?

— Это не мне. Это мама хочет показать чудеса пластической хирургии.

Ты же помнишь — ей недавно нос сделали и морщины убрали.

Пауза. Длиннее обычного. Даже дыхания не слышно.

— Даш, твоя мама считает нашу квартиру лачугой для ночлега и никогда не соберется там ужинать.

Ну да. Неувязочка.

— Это просто ужин.

— Ну да, ну да. Раз просто — я своих балбесов тоже позову.

— Без проблем. Чем больше народу, тем веселее.

— Это говорит мне женщина, которая уже третью годовщину свадьбы отмечает в постели за любимым сериалом, — бросает он.

И отключается. Просто. Без прощания.

Сказал своё последнее слово и ушёл, как обычно.

Как будто так и надо. Как будто всё уже понятно.

Я остаюсь в полумраке прихожей, с телефоном в руке и чувством, будто разговор не закончился — а просто упал в пропасть.

— Я не поняла, вы сюда по телефону, что ли, пришли базарить?! — рявкает мать Тони, и от её голоса звенит в висках.

Я качаю головой, стараясь не сорваться, и толкаю дверь в комнату.

Пусто.

Пустая кровать, мятая простыня, открытая тетрадь на полу с буквой «С» на каждой странице, пахнет пудрой и дешевым лаком для волос.

Слишком тихо.

— Может, в ванной, — бросает мать. — Она часто там сидит.

Мурашки по спине, пальцы леденеют. Что-то не так.

Я шагаю к двери в ванную, толкаю её — заперта.

Сердце будто подвисает в груди.

— Тоня, открой, пожалуйста. Тоня! — стучу, прижимаясь ухом к двери.

Тишина. Какая-то плотная, глухая. Становится трудно дышать.

— Отойди! — мать толкает меня в бок, отбрасывая в сторону, и в следующую секунду буквально выносит дверь плечом. Та с глухим щелчком распахивается.

На полу, между ванной и стиральной машинкой, сидит Тоня.

Худая, в обтягивающей футболке, с мокрыми волосами.

В руках у неё лезвие — тонкое, дрожащее, как сама девочка.

Глаза расширены, кожа бледная. Вены чистые. Но это вопрос времени.

И в этот момент, когда всё, казалось бы, требует тишины и такта, мать вместо того, чтобы броситься к дочери и обнять её — бьёт по щеке.

Резко. Громко. С хрустом эмоций.

— Да как ты заебала! Сначала даёшь кому ни попадя, а потом под статью меня подгоняешь!

Голос срывается в истерику.

— Заберите это чучело! Она мне больше не дочь!

Она уходит. Просто разворачивается и уходит, хлопая дверью так, что в коридоре дрожат стены.

Я выдыхаю. Считаю до трёх.

Берусь за первое, что под руку — полотенце – заворачиваю ее худое тело.

Набираю Костю — нашего водителя из администрации. Он обычно приезжает, чтобы отвезти родителей или детей в центр соцпомощи, откуда их уже распределяют по разным районам.

Не берёт.

Конечно. Когда больше всего нужен — всегда глухо.

Одна я её не дотащу. Девочка почти не держится на ногах. А мама, судя по всему, не помощник.

И тут — звонок.

Тася. Не вовремя, конечно.

— Мам, ты где?

— Да, по работе. У тебя что-то срочное?

— Нет. Просто увидела твою геолокацию. Подумала, может, ты себе тоже мужика решила завести.

— Доча, сейчас мне не до твоих фантазий.

Пауза.

— Ты, кстати, в клубе? Помочь не хочешь?

— Ну, могу приехать.

— Возьми с собой какого-нибудь мальчика. Только не хилого.

— Да кого тут возьмёшь… Один Тагир вон грушу молотит.

— Вот его и возьми.

— Он придурок, мам.

— Мне помощь нужна. Ты слышишь?

— Ну вообще, как бы не ты всем этим заниматься должна... — Молчит секунду. — Ладно, сейчас приеду. Эй, ты! — кричит она уже кому-то в сторону, и звонок обрывается.

Я закатываю глаза, пряча улыбку.

И когда моя вежливая принцесса успела стать такой дерзкой и бессовестной?

Но хоть приедет.

Я помогаю Томе одеться. Пальцы у неё дрожат, губы пересохли, движения неловкие. Тело будто не слушается.

Из коридора доносится крик — мать не шутит. Бросает в сумку вещи дочери наобум, будто избавляется от мусора.

— Чтобы ноги этой больной в моём доме не было! — орёт она, срываясь, будто