В углу у стола сидит Исмаил, отец семейства. Широкий, с тяжёлым взглядом, в вытянутом трико и майке без рукавов. От него пахнет табаком, потом и чем-то прелым. Он не встаёт. Просто смотрит, будто оценивает, как будто я уже лишняя.

Семья сложная. Шесть детей — и почти все уже стоят на учёте.

Живут в условиях, которые сложно назвать благополучными: облупленные стены, крошечная кухня, где вечно греется один и тот же суп.

Служба опеки не торопится вмешиваться. Слишком сложно. Депортировать — проще. Но если Мадина останется с ним там, без защиты, без закона, без даже слабого контроля… она не выживет.

— Ну что вы сказать нам? Депортировать нас? — хрипит Исмаил, не сводя с меня взгляда. Мадина ставит передо мной чай, и я из вежливости делаю глоток.

— Нет, — сразу качаю головой. Слишком резко, даже сама пугаюсь своего тона. — Есть несколько вариантов. Но мне нужно поговорить с Ильясом.

— Со мной говорить. Я хозяин.

Он говорит это, как бьет наотмашь. Я вижу, как напрягается Мадина, её плечи будто втягиваются внутрь. Она боится. И я чувствую — в этом доме никто не говорит без разрешения.

— При всём уважении, но даже ваши побои не смогли ограничить общение молодых людей.

Он фыркает и вдруг взрывается криком — так громко, что стеклянные створки кухонного шкафа звенят от напряжения. Его голос будто удар — не по ушам, а по воздуху, по самому пространству.

Я не понимаю их языка, но по интонации легко угадываются угрозы.

Мадина резко сжимается, будто внутри неё кто-то выключил свет. Плечи приподнимаются, взгляд уходит в пол. Она не женщина — она тень в своём же доме.

В этот момент в кухню вбегает девочка с двумя тонкими косичками — Алия. У неё доверчивые глаза, и она уже знает: у меня в сумке всегда припасено что-то вкусное.

Но не успевает она подбежать, как Исмаил рявкает — резко, зло. Девочка вздрагивает, словно её ударили, и с испуганным выражением на лице вприпрыжку уносится обратно. У меня сжимаются пальцы.

И это только то, что происходит при посторонних.

Входная дверь скрипит, и в комнату входит Ильяс — сын, из-за которого я когда-то и узнала об этой семье. Мадина была в панике, когда пришла ко мне, попросила помощи.

Обвинение в изнасиловании, заключение под стражу. История сложная. По словам Ильяса — всё было обоюдно.

Девушка — дочь прокурора, к тому моменту уже достигла возраста согласия.

Позже, Наиля Огнетенко и сама подтвердила. Отец пригрозил ей смертью.

Как легко родители бросаются такими словами, когда дети вдруг не оправдывают их ожиданий. Когда делают не тот выбор.

Сам прокурор Эмиль Огнетенко оказался вполне адекватным мужчиной. Взвешенный, разумный.

А вот Марк, наверное, убил бы. И не просто фигурально. Он вчера прямо сказал об этом — хриплым голосом, без улыбки. И я верю, что разбираться бы не стал. Просто пошёл бы и сделал.

Он снова мне звонит. Экран мигает, имя дрожит в воздухе.

На этот раз — я сбрасываю. Спокойно. С чистой совестью.

— Добрый день, Дарья Александровна, — Ильяс здоровается первым.

Его голос ровный, без намёка на акцент. Как и у остальных детей в этой семье — в отличие от родителей. Они родились здесь. Здесь росли. Их язык — не только речь, но и взгляд, походка, жаргон.

Куда они отправятся, если их депортируют? В страну, которую никогда не видели? К чужим? В никуда?

— Что-то решилось?

— Да, — киваю, стараясь говорить мягко, спокойно. — Вас оставят. Обвинения с тебя снимут.

Он почти не реагирует, но я вижу, как у него дёргается скула.

Замечаю крупный кровоподтёк на худой щеке — он старается повернуть голову так, чтобы его не было видно. Но я уже увидела. И внутри всё сжимается.

— Но тебе придётся отказаться от Наили.

Он моргает. Несколько раз. Как будто не сразу понимает, о чём я. А потом — тишина.

— Мы любим друг друга, — говорит он. И это не протест. Это убеждение.

Я киваю.

— Я понимаю.

И правда понимаю. Это та самая любовь, в которую верят до дрожи. До крови. До самоуничтожения.

— Но если ты не послушаешь меня, всю вашу семью депортируют.

Говорю чётко, по слогам.

— Там, за границей, у твоей матери и сестёр не будет защиты от отца. Здесь хоть какой-то закон действует. Там — никого.

А ты отправишься в тюрьму.

Пауза.

— Кто их защитит? Кто защитит Наилю от гнева её отца?

Он дышит тяжело. Напряжение нарастает. Он опускает взгляд в стол. Кулаки сжаты. Вены на руках вздуваются — тонкие, хрупкие, как у подростка.

И он ведь подросток. Просто с лицом, которое слишком много пережило.

— И что мне делать? Просто сдаться?

— Тут я не советчик. Но всё, что зависело от меня — я сделала. Понимаешь? Потом я уже не смогу помочь.

Он молчит. Стиснутые губы, тяжёлое дыхание, злость, которую он не знает, куда деть. Я вижу, как он борется — с собой, с ситуацией, с моей правотой.

— Ты должен мне пообещать…

В этот момент Мадина смотрит на сына — с такой надеждой, будто верит, что он вытащит их всех. Одним словом. Одним отказом.

И он сдается. Молча. Только чуть кивает.

Не знаю, надолго ли его хватит. В молодости всё воспринимается слишком остро. Хотя… разве только в молодости?

Я до сих пор не знаю, как отреагирую, если узнаю, что Марк мне изменил.

Иногда думаю, что спокойно соберу вещи и уйду — у меня есть куда.

А иногда — что сломаю ему жизнь. Просто за то, что сломал мои ожидания.

Смотрю на худое, нервное тело Ильяса. На эти острые плечи, которые слишком рано стали нести слишком многое.

И, чёрт побери, думаю: а может, Марк прав — людям действительно нужно уметь защищать и защищаться.

А мальчишке, который всю жизнь живёт в режиме выживания, — тем более.

— Ильяс, если у тебя будет пару часов в неделю — позвони моему мужу. Он тренирует боксёров. Ну и… организует бои без правил.

— Да я слышал. Но куда мне…

— Ты позвони. Я поговорю, тебя возьмут.

Он смотрит на меня с осторожным сомнением.

— Спасибо вам. Почему вы это для нас делаете?

Я чуть улыбаюсь, уже поднимаясь.

— Потому что когда-то помогли и мне.

Уезжаю из