доведется и нам на узкой дорожке свидеться! В мешок ее быстро, пока никто не заметил, иначе на лоскуты девчонку настрогают мужики, а я за нее четвертак отдал!

Грубые руки затолкали меня в вонючий мешок, нимало не заботясь, как я там помещусь. Подбородок уткнулся в коленки. Руками я обхватила голову. В прореху в мешковине я видела жилистого хозяина заведения. Он с равнодушным видом командовал своими людьми. Кому раненых растаскивать, кому полы мыть.

— Эй, матрос! С крайнего пирса уходит табиндона в Халифат. Отдай мешок второму помощнику и скажи, что там баба от меня в счет долга. Пусть продаст, но сам не пользует. Я предупредил честно. Если же полезет, то пусть пеняет на себя. Я с ним в расчете!

Невзирая на грязь, синяки, боль и ужасы морских девиаций и совершенно неопределенное будущее я улыбалась про себя. Я — ведьма-недавалка! Никогда не слышала о таком. Хотя, между прочим, всерьез готовилась поступать в Высокий университет и прошерстила многие фолианты и инкунабулы на ведьминскую тему. Не говоря уже о современных работах по обнаружению и раскрытию магического дара. Особенно врожденного. Ведь я искала в себе неординарные способности чуть ли не всю сознательную жизнь. Какие только таланты развить в себе не мечтала. И на тебе: ведьма-недавалка.

Лейтенант Хегг

Я стал зрячим. Наконец-то. Десять монет звенели в моих карманах. Все как я хотел. Напоследок Хозяйка выполнила все имеющиеся у меня желания. Не сомневаюсь, желал бы я оказаться по ту сторону границы, шагал бы сейчас обмороженным трактом между фортами. Или зеленой аллеей к замку наместницы. Или, куда бы захотел. Только я не хотел. Сам виноват. Плевать.

Раннее утро выкрасило в розовое камни артистического подъезда. Я потянул тяжелую дверь на себя.

— Где ты пропадал? — набросился на меня со своим слюнявым языком Флинт.

— Где тебя носило? — улыбаясь от уха до уха, проговорил Болл.

— Не может быть! Мы думали, ты умер!

Наставник моих артистических талантов тоже не скрывал радости при виде меня. Прямо как домой вернулся. Вроде курятника матушки Бо. Все мне рады.

— Жрать хочу, — заявил я своеобычно.

Время завтрака пришло.

Получил по списку и вне очереди. Яичницу из шести яиц на скворчащей сковородке. Миску фарфоровую с голубенькими цветами, полную молочной сладкой каши. Нарезанный тонкой пластью копченый свиной окорок, обложенный свежими овощами и душистой зеленью по кругу. Жгучий соус в глиняной бутылочке и белые пресные лепешки. Бутылку ледяного белого игристого вина. Сладкий пирог с фруктами и воздушным кремом. Желудок мой возрадовался. Я ел.

— Я вижу, ты прозрел, — наблюдательный Болл сел за стол напротив. Подпер лицо рукой и улыбался, пока я уничтожал прекраснейший из завтраков.

Рот мой был занят. Я кивнул и поднял руку в приглашающем жесте. Не прерывая поедание сладкого пирога, вытащил из кармана деньги, неторопливо выложил на скатерть все десять монет. Одну за одной. В ряд.

— Понятно, — тихо произнёс Фосс. Флинт под столом заскулил.

— Не плачьте, девочки, — я откинулся сыто на спинку кресла, — условия меняются, только и всего. Я никуда не ухожу. Некуда пока. Полнолуние закончилось и до следующего — я с вами. Обсудим условия?

— Да! — ответили одновременно эти удивительно неравнодушные ко мне люди и собака.

Торговался Болл, как только он один умел. Империалы мои хотел заграбастать моментально. Я положил ладонь на монеты.

— Паспорт, — вспомнил я вовремя.

В этой земле, как я понял, бумага имела реальную силу. Не то, что у нас за Северной грядой. Там благородные подонки, вроде имперских лейтенантов, могли разгуливать на свободе. Хоть с голым, лишь бы благородным, задом. Наивняк. Я начинал скучать по этой неформальной жизни.

— Завтра.

— Сейчас. Бумага против денег, расчетливый мой, — усмехнулся я в зоркие глаза моего хозяина. Он кивнул. На столе появилась толстая государственная бумага и перо. Болл занудно долго водил по листу неприятно скрежещащим пером.

— Вот, — протянул мне через стол документ.

Хёгг! Если бы я знал, как это должно выглядеть на самом деле. Прочитал. На этот подвиг меня хватило. Болл впечатлился. Не подозревал, что я грамотный. Проверил подписи. Двинул монеты к толстяку.

Болл с напарником настолько были рады, что я остаюсь, что готовы были на все. Это самое все я не собирался скрывать. Следует, как настоящему артисту, оговорить условия труда.

Я стоял пока ещё за кругом света невидимый публике. Но она знала, что я здесь и готов, ведь для этого приходила сюда каждый вечер. Как говорится: ничего личного, сама пришла. Сегодня я впервые работаю свободным человеком. Привет соседям! Я не раб больше, человек я! Хотя, на старый добрый секс развести меня не сложно. Я щедрый на это дело.

Барабан пошёл считать ритм. Как удары сердца. Я оттолкнулся. Сделал три шага. Ухватился за середину пилона. На одних руках поднялся до верха. Свет двигался следом за мной. Вытянул тело параллельно полу. Это непростой трюк, не такой эффектный, как знаменитая «креветка», но тот, кто пытался хоть раз в жизни проделать подобное просто на земле — оценит. Развёл ноги в абсолютный горизонт. Повернулся к публике. «Радуга» головой вниз. Сдвинул колени, захватив пилон внутренней поверхностью левого бедра. Отпустил руки. Два раза провернулся вокруг себя к полу вниз. Зрители охнули. Схватился руками. Вынес все тело наружу. Обернулся кругом шеста. Почти над полом. Обхватил ногами и руками пилон. Подтянул себя на самый верх. Вытянулся вверх ногами по шесту. И рухнул вниз. Публика выдохнула единым криком. Поймал шест в грамме от досок сцены. Застыл. Полилась сверху вода. Я вытолкнул себя наружу в обратном кувырке. Приземлился в зале перед первым, самым дорогим, рядом столов. Внезапный яркий общий свет. Я стоял перед зрителями сверкающий от воды. Практически голый. Тонкая ткань штанов, промокнув, не скрывала на мне ничего. Ни татуировок до пальцев ног, ни моего естества, слегка возбужденного успехом. Волна похоти, которая накрывала меня из зала, могла поднять мертвеца. Этот душ придумал умник Боб Фосс. Не знал, как раздеть меня по-хитрому. Придумал. Вода. Она предложила меня всем желающим бесхитростно и нагло. Море обожания омывало со всех сторон. Я купался в нем, нырял и выныривал. Сила вожделения входила в меня бесконтрольно. Ярко. Я жмурился. Хёгг!

Один-два-три. Пауза закончилась. Я улыбнулся публике широко, как следовало по сценарию, по-мальчишески дерзко. Произнёс, ухмыляясь, первому ряду:

— Не увлекайся мной.

И вышел вон. Разочарованно-нетерпеливый возглас зрителей намекал на бис.

Я сидел в кресле в своей новой комнате. Бьющая в глаза роскошь. Золото и красный бархат. Здесь имелись золотая