чтобы Минди приловчилась укладывать волосы на манер древнегреческого лампадиона. Выглядело это весьма экзотично по сравнению с теми причёсками, которые носили горожанки Миствэйла. Но мне ли привыкать выделяться из толпы?

Однажды вечером, когда я сидела в библиотеке, склонившись над очередным кодексом, в дверь тихонько постучали.

— Войдите, — откликнулась я, не отрываясь от записей в тетради.

В помещение тенью просочился Карл. Судя по его лицу, возница был чем-то крайне озадачен.

— Что-то случилось? — Я отложила перо в сторону и откинулась на спинку кресла. — Ты выглядишь мрачнее, чем обычно.

— У меня нет привычки лезть в дела хозяев, — помявшись, проговорил он. — Но я кое-что вспомнил сегодня и…

— Карл, если у тебя есть что-то, говори прямо.

— В общем, если вы захотите получить своё наследство, то вам необходимо будет подать прошение в Палату Арканных Дел, чтобы они признали вас ведьморожденной и единственной наследницей Айрэн Миррен.

— А без этого никак нельзя? — нахмурилась я. Меньше всего мне хотелось бегать по инстанциям, доказывая, что я — это я.

— А без этого вы не получите ни единой медной коппки, миледи. Так что чем скорее вы зарегистрируетесь, как ведьма, тем быстрее пойдёт дело.

Правда, чтобы получить законные наследственные деньги, мне пришлось пройти как минимум пять кругов бюрократического ада. Причём каждый последующий круг оказывался абсурднее и унизительнее. Тот, кто придумал эту систему издевательств над здравомыслящими людьми, явно был изощрённым садистом с больной фантазией.

Но, как говорится, обо всём по порядку.

Итак, круг первый — представительство Палаты Арканных Дел в Миствэйле.

Его массивное строение располагалось в одном из оживлённых кварталов Миствэйла, и отличалось от других административных зданий мрачной помпезностью. Тёмно-серые каменные стены, покрытые зеленоватым налётом мха и лишайника, казались влажными на вид, будто впитали в себя столетия дождей и туманов. Узкие стрельчатые окна с потускневшими витражами рун, выглядели, как прищуренные с подозрением глаза. Рядом с массивной дубовой дверью красовалась покрытая патиной вывеска: «Палата Арканных Дел. Отделение регистрации ведьморожденных. Часы работы: произвольно. Часы обеда: произвольно».

Негодяй вопросительно каркнул.

— Я тоже не понимаю, как это может быть «Часы работы: произвольно», — хмыкнула я и почесала кончик носа набалдашником трости. — Одно могу сказать: у них явная проблема с уборщиками. Вывеску лет двадцать никто не чистил.

Но внутри здание оказалось мрачнее, чем снаружи. Стоило толкнуть дверь и зайти, как меня тотчас окутал удушливый запах вековой пыли, которую, видимо, никто не вытирал со времён основания «Палаты», плесени и чего-то едкого — видимо, древней магии, застоявшейся в замкнутом пространстве, без проветривания.

На обшитых тёмными панелями стенах коридора висели портреты — суровые маги и ведьмы прошлого смотрели на меня с надменным выражением, словно говоря: «И что ты здесь забыла, ничтожество?»

Между портретами на кованых кронштейнах висели стеклянные шары светильников. Тусклые огоньки едва разгоняли густой сумрак, будто экономили энергию. Паркет под ногами жалобно поскрипывал, а где-то вдалеке навязчиво капала вода.

«М-да, — подумала я, неприязненно окидывая взглядом коридор. — Если маги — такие засранцы, неудивительно, что люди стараются обходить их стороной. Как вообще, имея силу, довели здание до такого плачевного состояния?»

В конце бесконечного коридора обнаружилась приёмная — маленькая, тесная комнатка с низким, давящим потолком, покрытым трещинами. Две облезлые деревянные скамьи стояли вдоль стен, на которых висели пожелтевшие плакаты с правилами регистрации.

В центре возвышалась массивная деревянная стойка, за которой, как страж врат ада, восседала женщина лет шестидесяти. Седые волосы были стянуты в такой тугой узел на затылке, что казалось — ещё чуть-чуть, и кожа на лбу треснет. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике острого, как клюв, носа. Серое бесформенное платье было из грубой ткани без единого украшения и без намёка на женственность.

Она сидела неподвижно, как изваяние, и методично листала какой-то толстый журнал, даже не удосужившись поднять глаза при моём появлении.

Подошла к стойке, я прокашлялась:

— Добрый день.

Женщина продолжала листать, делая вид, что не слышит.

— Добрый день! — повторила я громче.

Госпожа Крамвелл — как было выбито на потёртой латунной табличке на стойке — с показной неохотой подняла взгляд, оглядела меня поверх очков.

— Чем могу помочь? — процедила она, давая понять, что помогать она не собирается ни при каких обстоятельствах. Похоже, что простая улыбка причиняла ей физическую боль, сравнимую с зубной, а любезность была смертным грехом, караемым вечными муками.

— Добрый день, — я постаралась сохранить вежливость. — Меня зовут Эвелин Миррен. Я пришла подтвердить статус ведьморожденной и получить официальное свидетельство для решения вопросов наследования.

— Номерок, — монотонно бросила Крамвелл, указывая костлявым пальцем с желтоватым ногтем на стойку у двери, где на стене висел допотопный жестяной автомат с бумажными талончиками.

Удержавшись от закатывания глаз, я подошла к автомату и потянула за рычажок. Механизм со скрежетом выдал талончик с кривым оттиском «47».

— Сорок седьмой, — пробормотала я, возвращаясь к стойке. — Какой сейчас номер принимаете?

— Двадцать третий, — безразлично ответила Крамвелл и снова уткнулась в журнал.

Я окинула взглядом абсолютно пустую приёмную. Только пыль медленно кружилась в тусклых лучах света, пробивающихся сквозь грязное окно.

— Простите, но здесь же никого нет, — заметила я. — Может, примете меня вне очереди?

— Регламент есть регламент, — отрезала Крамвелл, не поднимая глаз. — Очерёдность должна соблюдаться неукоснительно. Ожидайте своей очереди. Скамья свободна.

Сжав кулаки, я почувствовала, как ладони зачесались от прильнувшей к ним магии. «Спокойно, Эвелин, — я одёрнула себя, идя к скамейке. — Не поджигай чиновницу. Это плохая идея. Очень плохая».

Следующие полтора часа я просидела на неудобной деревянной скамье, которая впивалась в спину и затёкшие ягодицы. Наблюдала, как Крамвелл с потрясающей, гипнотической медлительностью перелистывает страницы своего журнала. Шелест — пауза — шелест. Попивает остывший чай из потрескавшейся фарфоровой чашки и периодически — строго раз в десять минут, как по расписанию — монотонно объявляет в пустоту:

— Двадцать четвёртый!

Пауза.

— Нет двадцать четвёртого? Отсутствует. Следующий. Двадцать пятый!

Снова пауза. Тишина. Шелест страницы журнала.

Устроившийся на плече Негодяй ерошил перья и периодически возмущённо ворчал, выражая своё мнение об этом театре абсурда.

— Я с тобой согласна, — шептала я ему. — Это идиотизм в чистом виде.

Наконец, когда я уже всерьёз подумывала плюнуть на всё, поджечь этот прокля́тый кабинет и сбежать отсюда к чертям, прозвучало:

— Сорок седьмой!

Я