ещё раз. Повреждение стало почти незаметным, если только не вглядываться специально.

Последним делом продул жиклёры карбюратора. Тонкая работа, на грани ювелирной: выкрутить, прочистить медной проволочкой, проверить иглу.

Я так увлёкся, что чуть не пропустил появление деревенской женщины.

Она подошла к крыльцу дома, поставила плетёную корзинку, прикрытую чистым рушником, забрала точно такую же пустую, стоявшую на крыльце ещё со вчерашнего вечера. А затем гостья тихо ушла, даже не взглянув в мою сторону.

Проводил её взглядом до поворота тропинки, уходящей напрямик в деревню. Вот, значит, как Христофорович здесь кормится. Деревенские подкармливают, пока он возится с их коровами и детьми. Хотя с Петра станется и за каждую корзину заплатить, и лечить бесплатно, просто потому что так правильно.

Я усмехнулся и вернулся к карбюратору.

Через полчаса затянул последнюю гайку, вытер руки ветошью и отошёл на шаг, любуясь результатом. Мотоцикл стоял, поблёскивая свежей эмалью на месте царапины, выхлопная труба была как новая, ну, если, конечно, не всматриваться уж больно пристально, тогда можно заметить небольшие вмятины, ещё зеркало отсутствовало, но это уже мелочь, куплю новое в столице.

На крыльцо вышел Пётр.

Всклокоченный, в нательной рубахе, он широко зевнул, потягиваясь. Посмотрел, улыбаясь, на мотоцикл, потом на меня, потом снова на мотоцикл.

— Закончил? — спросил он хрипловато со сна.

— Десять минут — и готово.

— Добро, — ещё раз зевнул Петр. — Как закончишь, подходи, будем завтракать.

Он забрал с крыльца корзину, что принесла женщина, и зашёл в дом.

Я вставил ключ в зажигание и повернул его. Двигатель схватился с пол-оборота, заурчал ровно, без перебоев. Заглушил и закатил «Урал» под навес. Потом вернулся в сарай и, прежде чем уйти, аккуратно разложил инструмент по местам: молоток на полку, зубило рядом, ветошь повесил на гвоздь. Порядок нужно поддерживать.

Закончив, подошёл к металлической бочке у дома, куда по водостоку стекала дождевая вода. Разделся по пояс, зачерпнул пригоршню. Вода на удивление оказалась обжигающе холодной, карельской. Умылся, провёл мокрыми ладонями по шее, по затылку.

Зайдя в дом, я сразу уловил запах свежего хлеба и парного молока. На столе круглый каравай, ещё тёплый, крынка молока, банка мёда, масло в глиняной плошке, зелёный лук, десяток яиц и миска с салом, нарезанным тонкими ломтями.

Пётр разливал чай. Мы сели друг напротив друга.

Я ждал.

Наставник молчал, только поглядывал на лавку, где лежали мои вещи. Там, поверх куртки, был и футляр с гербом. Но я же точно помню, что утром положил его на полку рядом с медвежонком. А сейчас футляр оказался на моих вещах, видимо, Пётр сам переложил, пока я возился с мотоциклом.

— Это твоё, — сказал наставник, не поднимая глаз от кружки. — Футляр принадлежал твоему отцу.

Я молчал, давая ему говорить.

— Больше тринадцати лет тому назад меня направили на Сахалин, — он замолчал, потом отхлебнул чаю. — Серия загадочных убийств. Люди исчезали, некоторых находили обескровленными, с одним следом — маленькая ранка на шее, как от укола. Местные боялись, думали, упыри завелись или какие-то новые твари из колоний прорвались.

Он потянулся к хлебу, намазал на него мёда из небольшого горшочка, откусил и довольно поморщился.

— В Корсакове я познакомился с твоим отцом. Юрий Семёнович работал в медицинской службе, был магом жизни хоть и невысокого, четвёртого уровня, но знаний имел столько, сколько не у каждого магистра шестого бывает. Анатомия, магия крови, регенерация — он в этом всём разбирался так глубоко, как никто.

Пётр посмотрел на меня в упор.

— Твой отец сам вызвался помочь мне. Мотивация у него была простая: среди похищенных оказался ваш родовой учитель. Старик, который жил у вас, учил тебя читать и писать, помнишь его?

Я кивнул.

Перед глазами всплыло лицо: сухое, с длинным носом, он постоянно щурился, особенно когда читал, хотя зрение имел отличное. Напоминал университетских профессоров, которых я позже встречал в столице: такой же неторопливый, всезнающий. Учитель носил с собой толстый блокнот в потёртой кожаной обложке и карандаш и постоянно что-то записывал, даже за столом. В детстве я думал: 'Интересно, что там такого важного, что нельзя отложить? Однажды заглянул через плечо: там были какие-то схемы, похожие на кровеносную систему, и цифры. Я ничего не понял и больше не подглядывал.

— Твой отец очень хотел его вернуть, — продолжил Пётр. — Говорил, что учитель — часть вашей семьи. И мы почти нашли преступников. Вычислили логово, взяли нескольких. Но верхушка ушла. У неё были покровители. Или просто везение.

Он замолчал. Долго смотрел в окно, на большую жирную муху, бившуюся о стекло.

— На следующий день после облавы вашу усадьбу сожгли. Твоих родителей убили. Ты выжил чудом.

Я невольно сжал металлическую кружку так, что она немного потеряла форму.

Пётр помолчал, будто решая, говорить ли дальше.

— Я тоже был там, — добавил он тихо. — Позже. Уже после.

Наставник не стал объяснять, что именно «после», и я не переспросил. Что-то в том, как он произнёс это слово, подсказывало: между нами и этим разговором стоит ещё слой, до которого мы доберёмся не сейчас.

А Христофорович тяжело вздохнул и посмотрел на футляр на моих вещах.

— Там, на пепелище, на следующий день я нашел его. Уцелел чудом, лежал под обгоревшей балкой, даже кожа не пострадала. Внутри было пусто. Я не знаю, что там хранилось. Но знак на внутренней стороне крышки я знал. И искал упоминание о нём потом много лет.

— Нашли? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет. Но ты нашёл. Ключ с этим рисунком. И магов с татуировками.

Пётр поднялся, подошёл к окну.

— Выходит, они вернулись. Или никогда не уходили, просто ждали.

— Кто они? Что это за символ? — я достал из кармана ключ и положил его на стол.

Христофорович взял его, повертел, поднёс к свету. Щупальца переплетались на латунной головке. Тонкая гравировка, работа мастера.

— Это символ одного из старейших орденов магов жизни. Орден Осьминога. Упразднён ещё при Петре Великом, задолго до создания современной инквизиции. Считалось, что они ушли в тень или исчезли совсем. Похоже, вернулись.

Я ждал продолжения.

— Когда ты рассказал про татуировки, я вспомнил, что однажды видел этот знак живьём, — произнёс Пётр, глядя сквозь ключ, что держал в руках. — На человеке. Было у него на запястье два щупальца.

— Два — это уже не рядовой, — вырвалось у меня.

Пётр задумчиво кивнул, не объясняя, кто был тот человек и при каких обстоятельствах он его видел. Я не стал спрашивать: значит, не время.

— Почему не рассказывали мне всё это раньше?

— Ждал момента. Теперь, когда у тебя