Алексей где-то там, играл роль «противника». Его задача была — создать хаос, сломать их шаблоны. Моя — наблюдать и не вмешиваться. Это было в тысячу раз сложнее, чем любой штурм.

Первые двадцать минут были тяжким зрелищем. Они напоминали ослеплённый улей. Медлительные, нерешительные. Петров запутался в донесении, и группа залегла в невыгодной позиции. Мне хотелось закричать, но я лишь отметила ошибку на карте.

А потом... они начали шевелиться.

Сначала Новиков, без моей команды, выдвинул дозорного на фланг. Потом Сидоров сам, используя магию земли, соорудил импровизированное укрытие, а не ждал, пока я найду ему позицию. Они ошибались, спорили, но действовали. Самостоятельно.

Я видела, как мой отлаженный, но зависимый механизм со скрипом, с пробуксовкой, начал превращаться в нечто иное. В организм, где каждая клетка начала думать за себя и за того, кто рядом.

И в этот момент из-за поворота, точно из-под земли, выросла «вражеская» засада. Тактический ход Алексея был безупречен — он отрезал одну группу от другой. Старая тактика взвода дала бы сбой. Я, затаив дыхание, увидела, как Новиков, вместо того чтобы паниковать, сделал то, чего я бы никогда не приказала — короткий, рискованный прорыв по скальной осыпи, отвлекающий манёвр. В это время вторая группа, без команды, ударила с тыла.

Они не просто отбили атаку. Они её переиграли. В этот момент я поняла, что Алексей был прав на все сто.

Сердце сжалось от гордости. Это были уже не мои мальчишки. Они становились бойцами. И это зрелище стоило всех нервов, потраченных во время моей вынужденной пассивности.

***

Тер Алексей Батин.

Я видел их растерянность в первые минуты — как щенки, потерявшие мать. Всё шло по моему чёртову плану, который сейчас казался мне изощрённой пыткой. Не хотелось быть злом для пацанов, которые смотрели с таким азартом на занятиях.

Я создавал им кризисы, подталкивал к краю, и каждый раз внутри что-то сжималось, когда видел их замешательство. Рука так и тянулась дать подсказку, крикнуть: «Эй, дурачье, киньте дымовую гранату и отходите!»

Но я молчал, наблюдал и ждал — дождался.

В тот момент, когда моя условная «группа противника» зажала Новикова с Петровым, я уже мысленно ставил галочку — локация зачищена. И вот тогда Новиков, этот ушлый курсант, посмотрел не на меня, а на Петрова, что-то крикнул, и они рванули не назад, как учит устав, а вперёд, по самой неудобной, самой немыслимой траектории.

Это был тот самый манёвр, который я разбирал на прошлом занятии — «тактика дикобраза». Короткий укол в самое мягкое место атакующего. Они не просто повторили его. Они его адаптировали под местность.

Восторг, острый и пьянящий, ударил мне в голову. Чёрт возьми. Они поняли — не просто вызубрили, а пропустили это через себя и выдали, когда это было жизненно необходимо.

Учения закончились. Курсанты стояли передо мной — грязные, пропотевшие, с синяками и ссадинами, но с горящими глазами. «Ну что? Мы справились?» — читалось в их глазах.

Я молча обошёл строй, глядя в каждое лицо.

— Хуже, чем могло бы быть, — сказал я, и увидел, как они поникают. — Но... в тысячу раз лучше, чем было вчера. Сегодня вы не выполняли приказы, а принимали решения. И некоторые из них... — я позволил себе короткую улыбку, — были гениальны. Завтра разберём ошибки, а сегодня — вы молодцы.

Они выдохнули. И по их уставшим, запылённым лицам расползлись такие радостные, такие глупые и честные улыбки, что я почувствовал гордость за них.

***

Тера Ева.

Я спустилась к ним, когда тер Алексей закончил. Они вытянулись, но в их позах читалась не столько уставная выправка, сколько желание поскорее поделиться впечатлениями.

— Взвод, — сказала я, и мой голос прозвучал мягко, без привычной стали. — Отчёт об эффективности представлю позже. Но с точки зрения сержанта... — я обвела их взглядом, — я сегодня впервые увидела не курсантов, а полноценную боевую единицу. Свободны.

Они не бросились врассыпную. Пошли к казарме, громко, с жаром обсуждая прошедшее, толкая друг друга в плечо.

Я осталась на полигоне. Вечерний ветер гулял по ущелью, срываясь с вершин.

— Ну? — Алексей подошёл ближе. — Я Вас убедил, тера Громова?

Я посмотрела на него. На этого столичного выскочку, который оказался настоящим профи. Он смог разглядеть в моих орлятах то, чего не видела я сама — их потенциал к самостоятельности.

— Ваша методика... — я нашла нужное слово, — имеет право на существование. Коэффициент слаженности в нестандартных ситуациях вырос. Спасибо.

Это «спасибо» далось мне нелегко, но оно было честным.

Он кивнул, без ухмылки, без торжества. Просто принял это как факт.

— У них великолепная база, Ева. Вам есть чем гордиться.

Он назвал меня по имени. Впервые. Без «тера Громова». И это прозвучало... естественно.

Я развернулась, чтобы уйти, но на полпути обернулась.

— Алексей.

— Да?

— Неплохо.

И, прежде чем он успел что-то ответить, я пошла прочь, оставляя его одного на опустевшем полигоне. Впервые за долгое время было легко на душе. Этот чужак, тер Алексей Батин, возможно, не такая уж и помеха, а некто... полезный.

Глава 12. Щит и молот.

Тера Ева.

— Они не готовы.

Мой кабинет, вернее, моя каменная келья под номером семьдесят семь, казалась ещё теснее от присутствия Алексея. Он стоял по другую сторону стола, упираясь руками в столешницу, над разложенной картой полигона.

— Ева, они никогда не будут готовы, если мы не дадим им попробовать, — его голос был спокоен, но в глазах горел фанатичный огонёк тактика, видящего идеальную схему боя. — «Щит и Молот» — базовая тактика. Они должны научиться переключаться.

— Базовая — когда каждый винтик отлажен, — парировала я, тыча пальцем в схему. — Моя группа «Щита» выдержит удар. Но «Молот»… Петров слишком импульсивен, Новиков будет ждать идеального момента и упустит его. Они не смогут действовать независимо, видя, что их товарищей под прессом.

— Именно поэтому и нужно проводить учение сейчас! — горячо доказывал Алексей, делая шаг в мою сторону. — Чтобы они научились доверять друг другу. Чтобы «Щит» верил, что «Молот» придёт на выручку, а «Молот» знал, что «Щит» его не подведёт. Это не про схему, Ева. Это про доверие.

Я сжала губы. Его логика была безупречной, как и всегда, но мое сердце, та его часть, что отвечала за этих