С десятым ударом я ощутила, что кровь холодная… и тяжёлая.

Одиннадцатый удар — во мне ещё осталась кровь⁈

Двенадцатый удар, казалось, был самым сильным. Его я прочувствовала каждым сантиметром ноющего тела.

На тринадцатом ударе я сосредоточилась на том, что смерть — избавление от боли.

Четырнадцатый удар — мм, солёный привкус слёз…

Я открыла глаза, чтобы смахнуть слезинки на ресницах, и сквозь серый туман из слёз увидела Майрона.

На пятнадцатом ударе вновь закрыла глаза — он всё-таки пришёл.

С шестнадцатым ударом спина онемела, я больше не чувствовала боли.

На семнадцатом ударе ноги подкосились, руки обмякли, в горле пересохло.

Почему тело всё ещё держало мою душу взаперти?

Восемнадцатый удар — я не хотела дышать, запах окровавленного железа разжигал лёгкие.

Девятнадцатый удар — я вновь открыла глаза и увидела его слёзы.

Двадцатый удар — в моей голове стало тихо и пусто.

Ещё семь ударов.

Один — опять боль! Я всё ещё её чувствую.

Два — какие сладкие мысли о смерти.

Три — я всё ещё жива.

Четыре — и я страдаю.

Пять — а что такое жизнь?

Шесть — дар или наказание?

Семь — или испытание…

Я ощущала боль, которая отдавалась в каждом участке тела, чувствовала запах крови, стекающей по моей спине, и слышала отзвук шипов, разрывающих мою спину. Перед глазами был сплошной туман. Ноги совсем подкосились, и как только руки освободили от петель, я рухнула на колени.

Вокруг стояла гробовая тишина. Палач произнёс, нарушая её своим басом:

— Признай свою вину. И отделаешься всего лишь этими ударами.

Я медленно подняла голову и посмотрела на Майрона. Он уверенный и спокойный восседал на своём троне. Ни один мускул на его красивом лице не дрогнул. Длинные волосы были собраны в хвост на затылке, пушистая борода аккуратно подстрижена. Губы плотно сжаты, а в васильковых глазах застыла умоляющая просьба: «Сделай это…»

У его ног, как верная и преданная своему хозяину собачонка, сидела Агата, нервно вздрагивая. Отпусти её стражник, чья рука лежала на её плече, она бы ринулась ко мне и закрыла своим телом.

Я гордо подняла голову ещё выше — шея онемела вместе со спиной.

— Мне полагается последнее слово? — хрипло произнесла я.

Народ не издавал ни звука, казалось, никто даже не дышал, в их мыслях было также тихо. Я стояла перед всеми с оголённой грудью, в порванной рубашке, куски которой свисали на бёдра.

Палач кивнул. Агата всё же предприняла попытку и ринулась ко мне, но стражник схватил её и усадил на место рядом с Майроном.

Майрон тяжело вздохнул.

— Я не жалею о содеянном! — соврала я. Потому что хотела уйти в ненависти, чтобы каждый возненавидел меня настолько сильно, сколько ненависти вмещала его душа. Я готова была — я хотела — забрать всю эту ненависть на себя.

Палач подхватил меня под руку и поставил на ноги. Я услышала в его мыслях, что ему противно прикасаться ко мне. Выдавила из себя вымученную улыбку, чтобы прикрыться ей и создать иллюзию своей в миг растворившейся силы. Тело больше не верило, что я выдержу ещё что-то: раны на спине щипали, голова кружилась, от запаха железа мутило. Мне хотелось разрыдаться, но я даже виду не подала, что мне страшно и больно. На моих глазах палач завязывал петлю, скалясь и думая о том, как будет снимать моё бездыханное тело оттуда.

Вот он, мой последний шаг. Всё внутри меня сжалось, боль пробежала по спине тёплыми дорожками крови.

— Тебе помочь или сама справишься? — Улыбка на толстых губах палача растянулась шире, он дёрнул прочный узел, показывая, что петля готова, подошёл ко мне и схватил за плечо.

Я сама направилась к петле, стряхнув его руку. А когда-то весь город трепетно уважал свою госпожу. Теперь же даже человек из низов позволяет себе грубость и неуважение, обращаясь на «ты». Но меня это не оскорбляло, а лишь забавляло.

Одно останется неизменным в любом воплощении — стадный инстинкт. А все, кто думают иначе и выбиваются из общей серой массы, будут сломлены. Морально или физически.

Собрав последние крошки гордости в кулаки, я встала под петлю и сама просунула в неё голову. Последний момент глаза в глаза. Майрон первый отвёл взгляд. Агата стояла перед ним на коленях и трясла его руку. Я едва улавливала обрывки её мыслей: она умоляла его прекратить.

Но Майрон был справедливым господином своего народа — какой пример он подаст, если нарушит свой же приказ? Он больше не смог поднять глаза и посмотреть на меня. Я же не отводила свои, ожидая его последнего приказа.

Майрон молчал.

Агата продолжала о чём-то упрашивать его, я слышала её крик и плач. Слышала её несвязные мысли, но не могла разобрать смысл.

Народ замер в молчаливом ожидании, их мысли слились в единый гул: «Умри! Умри! Умри!»

Моя голова уже была в петле. Одно движение руки палача отделяло меня от желанной бездны. Я закрыла глаза и сглотнула подступивший ком.

Но в следующий миг всё прекратилось. Смерть не наступила…

Пронзительный вопль Майрона отдалил её от меня.

— Нет! — прорычал он, поднимаясь со своего трона.

Агата лежала у его ног, обвивая лодыжки руками. В её голове было тихо.

Все, включая меня, застыли, устремив взгляды на Майрона. Палач резким движением скинул петлю с моей шеи. Я упала на колени. И заплакала — даже зарыдала. Громко. Боль в спине напомнила о себе. Я стучала кулаками по полу под собой. Агата каким-то образом оказалась возле меня, прижимая мою голову к своей груди.

— Зачем⁈ — не понимала я. Пыталась найти ответ в её мыслях, но там было только облегчение.

— Сегодня ночью я овладел ей. И у неё будет ребёнок, — спокойно произнёс Майрон, отвечая на мой вопрос. — Она искупит свою вину.

— Нет! — Теперь это было моё «нет», пропитанное яростью и болью. После такого оглушительного, но короткого слова, вырванного из моей груди, перед глазами всё поплыло.

Раны

Два месяца в заточении я засыпала на твёрдом и холодном ложе и уже отвыкла просыпаться на тёплой перине. Я лежала на животе, а по голой спине нежно скользила влажная тряпка. Сначала я подумала, что это Агата ухаживает за моими ранами. Прислушалась, но не услышала её мыслей.

Я повернулась… и замерла: надо мной склонилось любимое лицо. А любимые руки с нежностью промывали мои раны.

Я с горечью вздохнула и опять уткнулась лицом в