которая копилась эти месяцы разлуки. Мои кости захрустели, и я не смогла сдержать стон. Такой сладостный стон от такой желанной боли.

Моё тело очень исхудало. Кости были покрыты тонкой серебристой кожей. Кожа, в свою очередь, скрывалась лишь за белой рубашкой. Майрон одним резким движением сорвал с меня эту рубашку, она грязными лоскутами сползла с плеч к ногам. Я предстала перед ним полностью нагая. И такая холодная: во мне больше не бурлила жизнь. Я сама в себе её убивала.

Однако его желание обладать мной всё равно не угасло. Оно стало ещё насыщеннее. Ещё масштабнее. Ещё свирепее. Он будто сдирал с меня кожу взглядом. Я смотрела в его пылающие праведным огнём глаза и понимала: он давал мне последний шанс извиниться. А я не принимала его — закрыла глаза, наполненные прозрачной болью. И тихо-тихо простонала, но он услышал, хотя скорее прочёл по губам:

— Я полностью в вашей власти.

Он разозлился, схватил меня за запястье и притянул к себе. Я не чувствовала земли под ногами — словно парила.

— Ты извинишься перед всем народом! Ты вновь будешь послушной женой!

— Никогда! — я хотела прокричать это, чтобы прозвучало увереннее. Но голос охрип, и вместо крика с губ слетело рычание побеждённого раненого зверя.

Но тут Майрон из свирепого и сильного мужчины превратился в обмякшего и слабого. Он — не я — опустился передо мной на колени и обвил мои ноги дрожащими руками. И я поняла, что в который раз превзошла его по силе.

— Вернись ко мне, моя женщина… Ты нужна мне!

Он заплакал. Его тяжёлые слёзы стекали по моим голым коленям. Я гладила его засаленные волосы и тоже беззвучно плакала. Я буду помнить эту боль — эта память возродится вместе со мной в следующей реинкарнации. Я никогда не прощу себе его слёзы. Слёзы сильного мужчины, которого моя любовь сделала слабым.

Одно воспоминание

На рассвете, после того как овладел и моим телом, и моей душой, Майрон ушёл. Я прилегла на тёплую простыню, согретую нашими телами, и закрыла глаза, ощущая опустошение внутри. Я не чувствовала ни боли, ни страха. Майрон как будто забрал всё с собой. Эта пустота заполнялась новой любовью к нему, идущей от моей души к его душе. Казалось бы, я любила его максимально сильно — насколько только могла и умела. Но когда в моём сердце освобождалось место, его тут же занимала любовь к Майрону.

Когда я отрекалась от разрушительных чувств: злости, ненависти, зависти — в освобождённые полости затекала любовь. Я никогда не останавливалась любить. Наверное, когда-нибудь я вся могла состоять из любви к нему. Если бы только выбрала состариться рядом с ним.

Если бы на смертном одре у меня спросили, какое одно воспоминание о Майроне я хочу забрать с собой и пересматривать на повторе, я бы ответила: когда он взял на руки нашего сына.

В эту минуту я единственный раз засомневалась в своих снах и предчувствиях. Я впервые усомнилась в своём даре.

Майрон держал ребёнка как самое дорогое сокровище, которое только было в его владениях. Я словила себя на мысли, что он никогда так не смотрел на меня. В его взгляде на сына была безусловная любовь.

Я бы хотела прочитать его мысли в эту минуту. Но он сам озвучил их:

— До встречи с тобой я не знал, что умею любить женщину. Я смотрел на их тела и не чувствовал душ. Я следовал зову плоти. Когда я смотрю на тебя, я вижу твою душу. И она мне дороже всех тел. До встречи с сыном я не знал, что умею любить весь мир. Когда я смотрю на него, я вижу свою душу. И она переполнена любовью к нему, вытекая за границы и растекаясь по всей Вселенной. Представляешь, однажды меня не станет, но я буду воспоминанием в его мыслях, в его словах, в его крови, — Майрон поднял на меня глаза. — Ты родишь мне много детей, но я всегда буду любить нашего первенца по-особенному.

Мне искренне хотелось, чтобы так и было. Я даже была готова пожертвовать своей свободой, о которой грезила в юности. Я была готова стать тенью своего мужчины: рожать ему детей, беспрекословно исполнять все его желания. Но всё таинство мгновения разрушили воспоминания о кошмарах, которые мучили меня каждую ночь.

Я знала, что в этой жизни мы были недостойны стать родителями.

Казнь

Двое крупных стражников пришли за мной, чтобы вывести на казнь. Ведь один не справился бы с обессиленной хрупкой девушкой, которая едва стояла на ногах. Я старалась отстраниться от их мыслей, но слышала, как они ликовали, представляя меня висящую в петле.

Когда я поднималась на виселицу, искала глазами Майрона, но не нашла. Зато заметила Агату, глаза которой были красными и опухшими от слёз. Она рвалась ко мне, но стражники крепко держали её с двух сторон.

Двое громил подняли меня на эшафот, я даже не коснулась ступеней кончиками пальцев ног, просунули руки в петли и зажали верёвки на запястьях.

Палач громко озвучил моё наказание:

— Двадцать семь ударов плетью с шипами!

Он содрал с меня рубашку, оголив спину и грудь. Куски ткани повисли на бёдрах. Я вспомнила, как эту же рубашку ночью с меня сорвал Майрон — со страстью, граничащей с нежностью и уважением.

Народ выкрикивал ругательства, ликовал и свистел. И в рое их мыслей были далеко не лестные слова в мой адрес. Я краем глаза заметила, как Агата обмякла и сползла в руки стражника.

Далее мой рассудок помутнел, и я закрыла глаза. Я была морально готова к каждому удару, надеясь, что тело не выдержит уже на середине наказания и освободит мою душу.

Первый удар. В моей голове пронёсся вопрос: что такое смерть?

Со вторым ударом я чувствовала, как через кровавые разрезы на спине вместе с кровью вытекала жизнь… медленно.

С третьим ударом я слышала её удаляющиеся шаги. Или это был стук моего замирающего сердца?

Всего лишь четвёртый удар, почему так долго приближается конец?

С пятым ударом я почувствовала запах крови. Нет, кровь не пахнет — это был запах железа, на котором застыли капли моей крови.

Шестой удар — я всё ещё могу что-то чувствовать⁈

Нет, с седьмым ударом я уже ничего не чувствовала.

Восьмой удар — когда-нибудь должен наступить конец.

На девятом ударе я задумалась: а что, если там я буду переживать