Он попытался сделать шаг — ноги не слушались.

— Михаил… — совсем тихо, почти сдавленно. — Я… я не чувствую…

— Знаю.

— Уходи.

— Уже поздно.

Демьян снова попытался дотянуться до панели, но она плавала перед глазами, как мираж. Пальцы ткнулись в пустоту — ноль реакции, всё дрожало, всё тянулось, как в густой воде.

Он потерял равновесие.

— П… перезагрузите систему… вручную… резерв…

Мир качнулся.

Последнее, что он увидел — как фигура Михаила размывается, исчезая в белом, не растворяясь, а словно сливаясь с этим пространством, как звук в тишине.

— Дёма?

Голос — женский, тонкий, почти невесомый, прокатился по пустому пространству. Не мог быть здесь, не мог звучать в этих стенах — значит, это память, последняя отголосок реальности, который удерживает сознание на краю.

Свет мигнул, будто кто-то хлопнул выключателем за гранью белого.

Пол внезапно исчез — не провалился, не сдвинулся, а просто ушёл, растворился, оставив пустоту, где нет ни опоры, ни падения.

Тишина накрыла всё, как покрывало, мягко и неотвратимо. Никаких звуков, никаких движений. Только белый — абсолютный, бескрайний, чужой. В этой тишине даже собственные мысли казались чужими, как будто их кто-то слушал издалека.

Абсолютно.

Глава 6: Пробуждение под стеклом

Тьма.

Он очнулся не сразу. Сознание всплывало, как пузырь воздуха в маслянистой толще — медленно, вязко, с задержкой, как будто память и ощущения склеились между собой. Всё ещё не двигаясь, он не стал открывать глаза: бесполезно. Тьма не за веками, не снаружи — она гнездится внутри, заполняет всё до краёв. Давит изнутри, разрастается в зрачках, забивается в нос, будто глухая глина, вязкая, липкая. Пульсация этой тьмы чувствуется под кожей — как живая ткань, что извивается и дышит.

Он слышит тяжёлое дыхание, кажется, своё. Воздух неподвижный, плотный, словно набитый вату, отдаёт кислятиной. Лежалый, затхлый запах, будто отсыревший тюфяк, годами прятавшийся в подвале, смешивался с чем-то едким, узнаваемым — хлорка, причём перекисленная, будто ею пытались заглушить что-то другое, более опасное. Запах этот — больничный, но не стерильный, а мутный, старый, в котором поселилась плесень и усталость.

В висках — не боль, не звон, а монотонное гудение. Оно идёт фоном, как бы напоминая работу далёкого трансформатора. Иногда кажется — это гудит собственное сердце, запускаясь после долгой паузы.

Он попытался вдохнуть поглубже. Горло тут же сжало, будто в нём провели сухим ножом. Кожу на губах стянуло, пересохшие трещины отозвались жжением. Хриплый выдох вырвался наружу и тут же, будто от стенки рядом, вернулся обратно, напугав неожиданной близостью — здесь кто-то или что-то есть, кроме него самого.

— Эй… — хрип сорвался с губ, больше похожий на шорох, чем на слово.

«Где ты? Где ты, чёрт возьми?», — мысли метались, обжигали изнутри, но язык во рту был сухой, как пергамент.

Он попробовал шевельнуть рукой. Пальцы будто не его, не слушаются — глухо, вяло, как если бы их замуровали в бетон. В ногах — тяжесть, будто их залили цементом. Только плечи отозвались слабым движением, и тут же под спиной что-то заскрипело, нехотя прогнулось: металлическая решётка, тонкая пружина, выдавшая его присутствие.

— Чёрт… — почти беззвучно, только дыхание изменило ритм.

Звук, едва сорвавшись, тут же растворился, исчез, будто стены втянули его в себя, проглотили без остатка. Пустота давила ещё сильнее.

Он напрягся, попытался приподняться, но в тот же миг простонал — что-то внутри будто переломило рёбра, сжало грудную клетку стальными пальцами. Волна боли заставила осесть обратно, вцепиться онемевшими пальцами в ткань под собой. Нащупал простыню — грубая, шершавая, влажная от пота. Ткань неприятно заскрипела под ногтями.

Вдруг — звук. Едва уловимый, как далёкая капля, падающая в воду, или тонкий, осторожный скрип. Он затаил дыхание, вслушался. Звук повторился, потом ещё раз — то ли с той стороны решётки, то ли в коридоре.

Он стиснул зубы, чувствуя, как в теле нарастает напряжение.

— Кто здесь? Кто-нибудь… — выдавил он, и даже сам не сразу узнал этот голос: глухой, пустой, будто чужой. От голоса осталось только эхо, растаявшее во влажной тишине.

В ту же секунду — шаги. Несколько, не спеша, каждый слышен отчётливо, будто ботинки царапают по камню или по линолеуму, что давно не мыли. Шаги не подходили ближе, просто застыли где-то рядом. Потом опять глухо — пауза, как будто кто-то за дверью задержал дыхание вместе с ним.

Он замер, мышцы натянулись, будто сейчас в них вонзится ток.

— Алло! Я… я не знаю, где я! — попытался крикнуть, но в горле пересохло, каждое слово с трудом вырывалось наружу. Кашель сжал его, обожгло хрипом, и он опять стих. Ощущение тьмы стало почти физическим: она вползала под кожу, липла к телу, сливалась с дыханием, отдавала сыростью, холодом. Казалось, комната дышит вместе с ним, воздух становится теснее с каждым вздохом.

Снова шаг. Один, осторожный, как будто кто-то неуверенно переставил ногу, потом второй. Щелчок — короткий, сухой, будто ногтем по металлу. Через мгновение появилась полоска тусклого, болезненно-жёлтого света — будто где-то приоткрыли щель. Не электричество, не лампа: просто разрез в двери, в который лениво просачивается свет. Всё вокруг приобрело контуры — размытые, страшно чужие.

И вдруг — голос, хриплый, с сипотцой, явно взрослый, будто его долго не использовали.

— Ты очнулся. Ну наконец-то.

Голос казался ближе, чем свет, но лица не было видно — только хрип и усталое раздражение, будто человек по ту сторону уже успел устать ждать. Демьян напряг шею, пытался различить хотя бы очертания, но всё было размыто: желтоватая полоска света не давала ни единой подсказки, только вырезала дверь.

— Где я? — спросил он. В голосе всё ещё дрожь, как будто чужое тело говорило за него.

— Внизу.

— Где… это «внизу»?

— В подвале, блядь. Ты думаешь, мы тебе экскурсию устроим? — коротко, с нажимом, чуть тянет слова, будто раздражается всё сильнее.

— Подвал чего?

Повисла пауза. Слышно только, как кто-то тяжело вздохнул, в темноте заскрипело железо или дерево — то ли оперся о дверь, то ли потер ладонью по косяку.

— Ты серьёзно не помнишь?

— Я… — начал он, но горло опять пересохло, и слова упёрлись в комок.

Он сглотнул, чувствуя, как по шее стекает капля пота, оставляя липкий след.

— Последнее… я был в лаборатории. Секвенсор… вспышка. Потом — ничего, —