— Эти московиты просто сумасшедшие, — заявил командир крепости, седоусый ветеран многих сражений. — Я прежде думал, что поляки безумцы, но московиты могут дать им хорошую фору. Готовьте пушки.

Но прежде чем пушки крепости успели дать залп, всадники спешились (за пределами дальности небольших орудий, установленных внутри крепостных стен), отдали поводья коноводам и двинулись вперёд уверенным строем. Вооружены они были длинными московитскими аркебузами, и самое невероятное, между довольно ровными шеренгами московиты катили пушки. Такие же как установлены в крепости, но всё равно это было невероятно. Конница наступала в пешем строю да ещё и с пушками.

— Драконы, — проговорил один из солдат в крепости, — настоящие драконы, как у французов.

— Вот пускай ими наши пушки займутся, — кивнул командир.

И словно услышав его слова, заговорили малые орудия, установленные на стенах. Они били не прицельно, однако даже одного попадания четвертьфунтового ядра хватало, чтобы прикончить или хотя бы искалечить парочку московитских драконов. Но несмотря на потери они продолжали наступать. А после заговорили уже их пушки. Били они ещё менее прицельно, даже в крепость со смешного расстояния попадали далеко не всегда, сразу видно выучкой они сильно уступают шведским канонирам. Вот только и этого хватило, чтобы заставить мушкетёров попрятаться за частоколом — угодить под шальное ядро не хотелось никому. А ведь палили московиты пускай не прицельно, зато часто — пороха не жалели.

Тут командир крепости пожалел, что нет у него длинных тяжёлых аркебуз, которые применяются при обороне. Он командовал лишь полуротой мушкетёров, подкреплённой двумя лёгкими пушками. Для того, чтобы отбиться от московитских драконов этого оказалось явно недостаточно.

— Приготовиться к штурму, — спокойно велел командир крепости, проверив легко ли ходит в ножнах тяжёлая шпага и подсыпав пороху на полки обоих пистолетов. Рукопашной он не чурался.

Перестрелка не затянулась. Московитские драконы дали лишь пару не слишком слитных залпов по крепости, мушкетёры ответили им, но потери в результате были мизерные. Лишь по два-три человека среди московитов и шведов свалились на землю, да и среди них только одного пуля сразила наповал, остальные начали отползать в сторону, надеясь спастись.

Подобравшись к самому частоколу, московиты натурально как гайдуки перехватили мушкеты в левую руку, повыхватывали сабли и ринулись в бой. Но и тут им удалось удивить шведов. Прежде чем в крепость полезли первые московитские драконы среди оборонявших её мушкетёров прозвучали с полдесятка взрывов, а спустя пару секунд ещё столько же.

— Гранаты! — закричал кто-то из них. — Гранаты!

О ручных гранатах командиру крепости слышать доводилось, как и о конных аркебузирах, однако чтобы нечто подобное могли применять в бою какие-то московиты. Немыслимо!

И тем не менее это были именно гранаты. Московиты швырнули ещё пяток прежде чем первые из них с саблями наголо полезли через частокол. Ошеломлённые взрывами мушкетёры не сумели сдержать их бешенного натиска. Очень скоро рукопашная завязалась внутри крепости. И очень быстро она переросла в натуральную резню. Жалеть и брать в плен шведов самопальщики не собирались, да те и не бросали оружие — все слишком хорошо знали об участи пленников, которых продавала татарам. Оказаться на невольничьем рынке Кафы не хотелось никому, и потому мушкетёры старались подороже продать жизнь, прежде чем упасть под ударом сабли или приклада.

Перебили всех, таков был суровый приказ князя Пожарского. Ни один свей не должен выжить, чтоб не поведал своим о том, как взяли крепостцу. От этого зависели жизни их товарищей и их самих, когда они пойдут на штурм следующей, и потому самопальщики позабыли о милосердии. Да и какое милосердие к свеям да немцам, которые и в Господа Бога нормально не веруют.

Узнав о падении трёх крепостей в течение нескольких дней генерал Книпхаузен был в ярости. Это была не дикая ярость московита, который крушит всё до чего сможет дотянуться. Нет, это была ледяная ярость настоящего фриза, но и она искала выход, которого не находила, потому что срываться на подчинённых Книпхаузен никогда бы не стал, ведь это ниже его достоинства, а врагов под рукой как-то не находилось. И всё равно адъютанты генерала и даже вестовые, которых слали разведчики-хаккапелиты, славящиеся своей бесшабашностью, ходили перед ним на цыпочках и говорить старались потише, чувствуя настроение командира и не желая стать той искрой, от которой полыхнёт эта бочка с порохом.

— Мы потеряли три крепости, Лапси, — почти жаловался старому боевому товарищу, командовавшему мушкетёрами в его дивизии Книпхаузен. — Три крепости меньше чем за неделю. Его величество освежует меня, когда узнает об этом, и будет прав.

— Ты ведь слышал, Додо, — похожий на глыбу полковник Лапси на людях всегда был подчёркнуто вежлив с командиром, но наедине позволял себе называть его по имени. Сам Книпхаузен звал его по фамилии не из какого-то особого уважения, а просто потому, что его все так звали, даже самые близкие друзья, — что говорил Горн об их командире, как бишь его, герцог Скопин. Он любит всякие кунштюки выделывать, чтоб все ахнули и глаза поразевали.

— Не думаю, что он сам здесь, — заметил Книпхаузен. — Зачем бы командующему всей армией лезть в авангард?

— Он московит, — пожал широкими плечами Лапси, — кто ж их знает. У них тут до сих пор командиры впереди отрядов скачут, может и сам он полез в авангард. А может отправил кого потолковей. Не стоит считать всех московитов дикарями, вон Мансфельд полез и получил от них крепко по зубам под тем городом, как, бишь его, Хандельплац.

— Мы пока и до него не дошли, — заметил Книпхаузен, — а лето уже за середину перевалило. Тут оно короткое почти как в Швеции, чуть задержись и дожди польют. По распутице много не навоюешь.

— Если хочешь моего совета, Додо, — не стал уходить в сторону Лапси, — то надо рисковать. Можно или дальше сидеть в малых крепостях и терять их, или выводить в поле финнов. Пускай хотя бы поглядят, что творят эти московиты.

— А заодно, — добавил Книпхаузен, — отправить его величеству реляцию и попросить подкрепления. Пускай пришлёт хотя бы эскадрон нормальных рейтар, с ними можно будет показать этим московитам, что такое настоящая война.

Получив реляцию Книпхаузена его величество сперва хотел разорвать её на сотню кусков и отправить обратно в таком виде. Мансфельд оказался плох, но Книпхаузен, как выяснилось, ещё хуже, хотя вроде и учился у самого