и псковских людей его? И отчего лишь их только, а вологодских, что пошли за ним, да также ушли, не осуждаешь и не гонишь?

— От того, Андрей Петрович, — ответил я, — что надобно знать, когда лить кровь должно, а когда не должно. И ежели я, избранный всеми на Совете в Нижнем Новгороде, бо́льшим воеводой всего ополчения, приказ отдал держать свеев всеми силами, так приказ тот надобно исполнять. Прокопий выполнял его до последней возможности, князь Хованский же уловку предложил ему да когда свеи на неё не купились, людей не повёл в бой. Приказа моего не исполнил, стало быть. Потому его от войска надобно отставить, а людям без воеводы нельзя, вот пускай псковичи и идут по домам без всякого денежного содержания. Вологжанам же след остаться потому, что воевода их здесь, в Москве, и как окрепнет после ранения, полученного от вора Сидорки, снова над ними начальствовать станет.

Наверное, многих удивила моя речь, ведь все знали, что большего врага, нежели Роща-Долгоруков у меня во всём ополчении нет. И теперь я не пытаюсь свалить на него вину за поражение, но гоню Ивана Фёдоровича Хованского, который вроде меня держится, потому как в родстве с Иваном Андреевичем Балом. Приходится кем-то жертвовать, тем более что как разменная фигура псковский воевода без города, не слишком популярный даже среди собственных людей, на эту роль подходит как нельзя лучше. Невелика потеря.

На том же Совете и решено было прекратить платить псковским дворянам и детям боярским, а князя Ивана Фёдоровича Хованского от войска отставить. Спустя несколько дней псковичи вместе со своим воеводой покинули Москву.

— Дал ты людей вору Сидорке с Заруцким, — покачал головой тогда Иван Андреевич Хованский, немало раздосадованный изгнанием из ополчения его родича, кровь всё же не водица. — Какие ни есть, а всё ж толковые ратные люди, бились со свеями.

— И воеводу своего принудили перебежать к вору, — напомнил я. — Уж кого-кого, а своевольников сам ты, Иван Андреич, не жалуешь.

Тут ему нечем было крыть, и он промолчал.

И всё же уход псковичей лишь усугубил наше положение. Если весной в Нижнем Новгороде в войске было нестроение, то теперь ополчение как будто начало разваливаться. По крайней мере, в нём образовывались первые трещины. Скрепить их может лишь общая опасность, и такой стали первые вести с севера, откуда донесли, что король свейский не засиделся в Великом Новгороде, и всей силой двинулся на выручку Делагарди.

Но вместо долгожданного сбора войска, вести эти сперва стал причиной очередных долгих заседаний Совета всея земли.

Первым делом принялись яростно спорить о том, прекращать ли переговоры с Делагарди и сидящими в Кремле боярами, или же продолжать их. Ведь идущий на помощь Густав Адольф стал своего рода гарантией того, что ополчение не рассыплется, раз шведская угроза сохраняется да ещё и приумножилась. Конечно же, я поднимал голос против продолжения переговоров, несмотря на то, что про себя считал, что Делагарди надо выпускать. Теперь когда продолжение войны стало неизбежным и до битвы с армией Густава Адольфа ни о каком созыве Земского собора и речи быть не может, вполне можно и избавиться от засевших в Кремле интервентов. Сильно потрёпанный корпус моего «собинного дружка», как до сих звали Делагарди мои противники в Совете всея земли, не усилит, а скорее ослабит шведскую армию. И потому, чтобы это решение было не моим предложением, но моих противников, я и выступал за прекращение переговоров и немедленное выступление ополчения к Твери. До Торжка идти смысла нет, бой Густаву Адольфу я решил дать именно под Тверью, не допуская к самой Москве.

— Пускай и дальше сидят, — говорил я с показной яростью на каждом заседании Совета, касавшемся переговоров, — поголодают хорошенько, ослабнут и тогда уж точно сговорчивей станут.

С самого начала князь Литвинов-Мосальский выдвигал Делагарди самые невыполнимые требования и отказывался отступать от них хотя бы и на самый малый шажок. Таков был наш с ним уговор, и он князю нравился, как и другим воеводам ополчения. Интервентов тут не сильно любили, особенно лютеран, ведь не православные же, следовательно и души у них нет, так что пускай сразу все скопом в ад к Сатане отправляются.

— Быть может, — рассуждал на тех же заседаниях Совета келарь Авраамий, — чрез глад тот хоть в малости очистятся души заблудших людей сих, и не столь страшные муки ждут из пекле адовом.

— Так они же патриарха самого голодом заморить могут, — возражал на это Куракин.

— Пишет святейший владыка наш Гермоген из узилища, в кое ввергнут беззаконно, — такой ответ дал ему Авраамий, — что готов принять он мученический венец за Отчизну всю, аки Исус принял его за все грехи наши. И коли есть во владыке хоть капля праведности, то не попустит Господь и дальнейшего поругания Руси Святой, даже коли сгинет в своём узилище владыка.

Писал ли это в самом деле патриарх или же нет, никто не ведал, однако спорить с келарем Троице-Сергиева монастыря желающих не было.

Конечно, я не стал ждать решения Совета и отправил к Твери передовые шквадроны рейтар и поместную конницу, чтобы удерживали местность, не давая занять её вражеской кавалерии. Тем более что Тверь открыла нам ворота и Никита Барятинский поддержал ополчение вместе со всем городом и округой, и наши ратные люди чувствовали себя там вполне свободно. Да и тверские дворяне и дети боярские, не пожелавшие покидать свою землю и идти к Москве, в собственном уезде воевать оказались вполне согласны. Шведы им на их земле уж точно были не милы. Я бы и пушки туда же отправил, но нарядом не распоряжался без решения Совета всея земли, таково было одно из главных условий, выставленных мне при избрании страшим воеводой ополчения. Без пушек даже тех, что у нас есть, мне нечего и думать угрожать городам, а потому раз лишь Совет может распоряжаться ими, то и судьбу даже малых городов решать будет только он. Правда, была тут одна лазейка, которой я поспешил воспользоваться. Захваченные под Торжком пушки большого государева наряда, вывезенные по приказу Делагарди из Москвы, добрались только до Твери. Я отправил туда Валуева с пушкарями, чтобы тот установил их для обороны города от идущего на подмогу засевшим в Кремле шведам Густаву Адольфу. Проголосовать против этого никто в Совете не решился.

Пехотные полки нового строя я пока держал в Москве.