он, почти не раскрывая губ, будто этот воздух чужой, ворованный у ночи.

Артём резко остановился — так, что валенки заскрипели по насту, — сбросил с плеч тёмное, пропахшее аптекой пальто и, не глядя, укутал обоих мальчишек. Ткань скользнула по их плечам, тяжёлая, сырая, пахнущая йодом и уличной гарью.

— Так нельзя, — хрипло возразил Женя. В глазах у него тени, как от того же фонаря — настороженные, упрямые. — Замёрзнете же, вы...

— Уже поздно, — перебил Артём, как-то устало и будто сбоку. Он смотрел не на них, а на дальнюю стену, где краска отвалилась пятнами. — Мне всё равно уже не согреться.

Непроизвольный жест — сжал ворот рубахи под горлом, пальцы белые, как снег в этом дворе, и все трое снова двинулись сквозь вязкую, ватную тишину. Где-то впереди фонарь заморгал — сначала раз, потом два, будто кто-то подмигнул из-за угла, и сразу в воздухе наросло: шаги, щёлканье подошв по льду, чьи-то чужие голоса.

— Сюда, — коротко бросил Артём. Подхватил мальчишек под локти, втолкнул их за облупленный угол, к стене, где облезлый плакат о бдительности прилип к кирпичу, словно мёртвая кожа. Трое вжались в тень, скрючившись, стараясь не дышать, даже не шелохнуться.

Двое патрульных прошли почти впритык — лица расплылись в мутном луче, фуражки, как нарисованные, тени длинные и косые, шаги вымеряли ритм, будто в строю.

— Следы мелкие, смотри, — сказал первый, и его голос казался совсем посторонним, будто сквозь воду. — Вон они, как бы детские.

— Вон тот переулок проверь, — отозвался второй, и фонарь полоснул по снегу, высветил отпечатки валенок, мелькнул на стене и исчез.

Шаги унеслись, растворились где-то в глубине подворотен. Женя выдохнул громко, будто разлепил внутренний комок.

— Они за нами, сто процентов, — прошипел он сквозь зубы, пытаясь унять дрожь.

— Нет, — ответил Артём так тихо, что едва услышно. — Просто ищут кого-то похожего.

— Похожего на кого? — вдруг резко бросил Женя, сжал кулаки, словно от этого становилось теплее. — На нас, что ли? На тех, у кого никого больше нет?

Артём не ответил сразу. Только посмотрел — мимолётно, вскользь, словно ищет в этом взгляде какую-то опору.

— Не знаю, — произнёс он, перебирая слова, будто они мешались в горле. — Но я точно не хочу, чтобы они нашли вас.

Вдруг Боря захрипел, согнулся, кашель вырвался рвано, будто что-то вырывают с мясом. Артём присел, колени хрустнули, быстро сунул руку в подкладку пальто, достал крохотный пузырёк...

— Что это? — Женя навис над рукой Артёма, глаза тревожные, тёмные, будто у старика, который всю ночь не спал.

Артём даже не повернул головы — пальцы ловко вытащили пузырёк, крышка заскрипела, запах ударил в нос резко, аптечно.

— Лекарство. Успокойся, — бросил он через плечо, привычно, будто на автомате.

— Опять вонючее? — сжалился Женя, морща нос, но отступать не стал. Лицо его растянулось в жесткую, почти взрослую гримасу.

— Зато помогает, — Артём мазнул жёсткими пальцами по груди Бори, размазывая горький холодок по синеватой коже. — Потерпи, парень.

— Щиплет… — выдохнул Боря, тонко, совсем по-детски.

— Значит, живой, — коротко усмехнулся Артём, вглядываясь в его лицо. «Вот бы ещё продержался до утра, — мелькнуло. — Хоть бы к утру без температуры…»

Женя скользнул на корточки рядом, мокрый от снега рукав прижался к письму, которое он так и не выпускал из рук. Бумага мялась, становилась частью его тела — чужая, ненужная, но единственная ниточка, связывающая с прошлым.

Вдруг Женя заговорил быстро, как будто слова рвались наружу из темноты.

— Они забрали родителей… просто пришли ночью, и всё. Сказали — «вредители». Маму — в одну сторону, отца — в другую. А мы… мы тогда прятались под кроватью, и всё слышали. Всё до последнего слова.

Артём кивнул — жестом взрослого, который уже ничему не удивляется. Его рука скользнула по волосам Бори, тот всё ещё хрипел, тяжело втягивая воздух.

— Сколько это было? — спросил Артём, не отрывая взгляда от пузырька.

— Год назад, — Женя мял письмо до дыр. — Потом нас в детдом. А там…

Он вдруг споткнулся о слово, будто внутри что-то заклинило.

— Там били? — негромко спросил Артём.

Женя кивнул, прикусив губу. Глаза его бегали в стороны, но слёзы не выходили — будто больше не на что было плакать.

— И голодно. Кто хлеб утащит — того в карцер. Боря хлеб взял потому, что я ему сказал. Я не мог больше смотреть, как он худеет.

Артём долго смотрел на Бору — тот почти сползал по стене, тень от фонаря дробилась по его лицу.

«Ещё немного, и рухнет…».

— Всё, хватит разговоров, — глухо бросил Артём, вдруг будто помедлив на границе между решимостью и усталостью. — Идём. У меня рядом комната.

— Комната? — Женя отшатнулся чуть вбок, опасливо сузив глаза. — Где?

— Коммуналка, через два двора. Там тихо, — Артём говорил быстро, почти не артикулируя, как будто слова могли застыть на морозе и тут же упасть осколками.

— Вы нас спрячете? — спросил Женя, так, что между звуками слышался не вопрос, а тонкая, свербящая надежда.

— Попробую, — сказал Артём, не давая ни тени уверенности.

Женя замер, прижал письмо ещё крепче, взгляд стал острым, колючим.

— Все врут, дядя. Все, — выплюнул он с какой-то хриплой злостью, в которой было больше страха, чем обвинения.

— Я тоже, может, вру, — пожал плечами Артём, уронив взгляд в снег, — но сейчас выбора нет.

Женя ещё раз посмотрел на Борю, словно взвешивал не вес, а ответственность, и кивнул коротко.

— Ладно. Только если что — я уйду первым.

— Как скажешь, — спокойно согласился Артём. «Ну вот, уже лидер», — проскочило в голове, но вслух не вырвалось.

Они осторожно выскользнули из укрытия. Снег пошёл крупнее, сыпался в ворот, ветер хлестал по рукавам, пальто налипало на плечи, будто кто-то тащил сзади.

— Не отставайте, — сказал Артём, убыстряя шаг.

Боря цеплялся за ладонь брата, пальцы вцепились судорожно, почти до боли.

— Дядя... — прошептал он, почти не слышно за свистом ветра. — А у вас дом есть?

— Комната. Небольшая, — ответил Артём, выдыхая пар облачком.

— А мама там живёт? — выскользнуло у Бори, голос слабо вибрировал.

Артём невольно остановился, словно ударили