в столетии не нашем, ином,

план изведать – позвать человека

в близлежащий ночной гастроном,

и когда потечет бормотуха

в беспардонное чрево его,

слушать, может, еще и вполуха

графоманистое волшебство.

Да, в тебе, и нескладном и ладном,

пьяный ангел устал и продрог.

И над каждым столь явным талантом

хохотал столь же явный порок.

Ты не думай, за нынешней далью

я, ей-богу, тебя не корю.

Не хватает еще мне моралью

оскорблять невезуху твою.

Нас осталось раз, два… Если вкратце

мы шевелимся… Как я хочу

и в тебе, и в себе разобраться.

Может, даже поставить свечу.

Приглядевшись к земле, к небосводу,

к проституткам, к тузам, к голытьбе,

ты надыбал ли там ту свободу,

ту, какой не хватало тебе?

«Доверчив, увлечен, готов к распятию…»

Доверчив, увлечен, готов к распятию,

но в качестве толпы вокруг креста…

Да кто у нас не знает эту братию,

вовек не покидавшую поста?

Как отойти от либеральной липы-то,

смущающей нестойкие умы…

Велик закон, не требующий диспута:

мы правы, потому что это МЫ!

Вон как клянется гопник, верный знамени,

вождю ли, президенту, королю:

я – вор, козел, садист, но, если б знали вы,

как я до боли Родину люблю!..

Летите-ка вы все к такой-то матери,

к пустой груди любимый стяг прижав,

безукоризненные обитатели

своих безукоризненных держав!..

Не полетите… Ваша территория.

Все – ваше: школа, дом, и двор, и класс,

где слезы льет бедняжечка История,

понявшая, что нет ее без вас.

«Пропащим было лето. Уныл и бестолков…»

Пропащим было лето. Уныл и бестолков

итог недель, пустых и бесшабашных,

зной палевых и желтых испанских городков

и холод серо-синих изб домашних.

Стихии не желали себя мне открывать.

Устойчивый прибой о сваи бился.

Волна привычно брызгалась – ей было наплевать,

что думает о ней хромой у пирса.

Да ладно, я не гордый. Но все же иногда

я говорю в обиде, как в угаре:

мне до тебя нет дела – катись себе, вода,

бурун в Неве, волна ли в Гвардамаре.

Откуда эти чайки? Их крик неутолим.

Они с небес опять к тебе с поклоном.

Но буду так же холоден к воронкам я твоим,

как ты к моим задумчивым воронам.

Неужто я и вправду настолько одичал,

что в час, когда ты ластилась, качала,

в характере стихии я наивно различал

людские очевидные начала.

Ну, да. Пусть эти речи тебе не по нутру –

так избегает разговоров дама,

которая остыла к партнеру поутру,

сыта и говорит об этом прямо.

Я житель коммуналки. Ты – буря, штиль, прибой.

Я слышу, как ты рядом дышишь влажно.

Но мы с тобой – соседи, соседи мы с тобой.

И это упоительно и страшно.

«Плитка – кремовая с размытой голубизной. Зной…»

Плитка – кремовая с размытой голубизной. Зной.

Все, кто близок, сейчас далек.

Как дышится!

В легком мраке куста лимон,

как фитилек,

колышется.

Пацаненок перед дружком крутит финты. А тот?

А тот – ни с места.

Поклонись: пред тобой великий футбольный народ –

Рауль, Иньеста!

Ветерок из соседней Сахары горяч. Жгуч!

Пот выступает мгновенно. Так же и высыхает.

В небе, с мятежных тридцатых не ведавшем туч,

чайка лежит недвижная –

отдыхает.

Всех победит глициния во внутривидовой борьбе!

Что ж это: май – мимо, июнь – мимо!..

Тебе не хватает инея?

Это в нашей судьбе,

не говорю – несущественно,

но так поправимо.

Конец отпуска

Счастье юга кончилось. По сути

это распоследние часы.

Кошка с профилем Орнеллы Мути

трогает напольные весы.

Горлица кричит свое «в психушку»…

Да уж еду! Только вот налью

в битую фарфоровую кружку

порцию прощальную свою.

В лайнере у нас какие роли?

Часто неизвестно нам, увы,

и тревожно направление воли

недопокоренной синевы.

Понимаю, хоть и не приемлю

этот обоюдный интерес

неба, тщетно ищущего землю,

и земли, пропащей для небес.

«Хоть газетный лист на голову надень…»

Хоть газетный лист на голову надень.

Не хватает мне здесь липы иль осины.

Пальма – дерево не щедрое на тень

И сдается мне, что место ей в России.

Мало солнышка – вот русская беда.

Так считал когда-то Розанов. Согласен

Русский март приносит свет лишь иногда.

А октябрь в России попросту опасен.

Нам побольше бы тепла, лучей, игры

солнца с листьями. Но наш народ умерен.

И, конечно, чересчур большой жары

он не вынес бы – уж в этом я уверен.

Вот и хочется нам без высоких слов

сознавать, что смерти русичи не имут,

ясным золотом высоких куполов

компенсируя бессолнечный наш климат.

«Когда шатаясь не от водки, а от слабости…»

Когда шатаясь не от водки, а от слабости.

ты шел вдоль сквера, возраст свой неся,

вечерний ветер небывалой вольной сладости

вдруг безответственно шепнул, что жизнь – не вся.

Все может быть. Небось число недель немерено.

Глядишь, на счастье или на беду

ты чем-нибудь еще непреднамеренно

ошеломишь семью или среду.

Но дело ведь не в этом. Игры пламени

в открытом остывающем окне

не для тебя ли на мгновенье замерли –

какой намек в закатом скрыт окне?

Живя под градом мыслей, как под пулями,

к тому ж исходу ты придешь